А когда мне наконец удавалось уснуть, сон был чуткий, беспокойный, в него просачивались ощущения снаружи. Свет, тени, звуки, тяжесть одеяла, холод простыней, далекий запах лошадей и сырость от подушки.
Вдруг у меня перехватывало дыхание: казалось, куклы говорят друг с другом или между досок потолка ко мне тянется кривой коготь, костлявый палец, рука с налитыми кровью венами.
Так я понимала, что сплю, и в ужасе просыпалась. Уснуть по-настоящему получалось, лишь когда я видела свет фар и слышала шум нашего «Рено» на подъездной дорожке.
Как-то ночью, заслышав шум мотора и завидев свет, я вместо того, чтобы наконец расслабиться, резко открыла глаза: мотор звучал не так, как всегда, казалось, машина стоит на месте. В коридоре кто-то суетился. Я встала и открыла дверь спальни.
В коридоре стояли папа с Порфирио, входная дверь была распахнута, с улицы виднелся свет фар. Машина и правда стояла на месте, но мотор работал. Порфирио в руане, шапке и резиновых сапогах рылся в ящиках комода. Папа шагал по коридору с фонариком в руке.
– Что случилось?
Оба посмотрели на меня, и папа объяснил, что вырубился свет.
– А что мама?
– Иди спать.
Порфирио наконец нашел то, что искал, – батарейки – и показал папе.
– На случай, если умрут те, что в фонарике.
Он сунул их в карман брюк, и я увидела, что на поясе у него в кожаном чехле висит мачете.
– Где мама? – с тревогой спросила я.
И, будто услышав мой зов, она вышла из комнаты – в толстом шерстяном свитере и с сумкой на плече.
– Ты же слышала, что сказал папа. Иди в постель.
– Но что случилось?
– В ущелье нашли разбитую машину. Старую.
– Машину Ребеки?
– Пока непонятно. – Мама говорила невнятно, как тетя Амелия, когда выпьет. – Эвакуатор только приехал.
– Я хочу с вами.
– Нет.
Я посмотрела на папу:
– Ну пожалуйста.
– За тобой присмотрит Анита.
Он подошел поближе и потрепал меня по щеке:
– Не бойся, все будет в порядке.
Поцеловал меня в лоб и двинулся вместе с мамой к выходу.
– Не бросайте меня, – взмолилась я.
Перед тем как закрыть дверь, Порфирио посмотрел на меня с жалостью.
В коридоре воцарилась темнота. Я вошла к себе в комнату и закрыла дверь. Попыталась включить свет, но безуспешно. За окном машина отъехала от дома и тронулась дальше по грунтовой дороге.
Днем было солнце, и даже после заката было так тепло, что мы с мамой не надели свитеров, а в постель я отправилась босиком, в тонких пижамных штанах и футболке.
Теперь же, ночью, в воздухе ощущался холод, щипал в носу, покалывал ступни.
В окне виднелись сад, фонарный столб, загородка и темное ущелье, похожее на лагуну. Таких светлых ночей я раньше никогда не видела. Все было погружено в тишину. Деревья и лошади, всё в тишине и покое. Горы вдалеке блестели, как глаза больного лихорадкой.
Я легла на спину, натянула одеяло до самого подбородка и дала себе обещание думать только о хорошем. О цветах в саду, о каллах и синих колокольчиках, о колибри и об оранжевой бабочке, которая уселась ко мне на палец и сидела себе спокойно, давая себя рассмотреть. О нашей жизни в Кали до Гонсало и ссор, о нашей квартире, о джунглях на первом этаже, ненастоящих джунглях, которых я не боялась, и о лестнице, которая была всего лишь лестницей.
Стоило закрыть глаза – и передо мной возникла пропасть. Я открыла глаза, но она не исчезла. Самая настоящая пропасть, а в глубине – погребенная среди деревьев зеленая машина с разбитыми стеклами. За рулем – Ребека, самый-пресамый красивый труп в мире, в элегантном белом платье, длинные тонкие пальцы все сжимают руль, светлые волосы, голубые глаза, не тронутая тлением кожа, будто и не было всех этих лет, будто машина просто покоилась там с миром.
Чтобы только больше ее не видеть и не думать о ней, я принялась считать вслух: тысяча один, тысяча два, тысяча три, чтобы время не растягивалось, чтобы чувствовать, как оно идет на самом деле, тысяча четыре, тысяча пять, тысяча шесть…
Я проснулась, лежа на спине, укрытая до подбородка, точно в той же позе, в которой уснула, с чувством, что проспала какие-то мгновения. На полу возле окна лежал прямоугольник света. Солнце стояло над горами, было ослепительное утро, земля и небо блестели как свеженачищенные.
Я пошла в ванную, умылась, а потом заглянула в родительскую спальню. Мамы там не было. Я спустилась на первый этаж. Мама сидела на кухне за барной стойкой в джинсах, футболке и шерстяных носках, с мокрой головой, и пила кофе.
– Это была машина Ребеки?
– Доброе утро.
– Да?
– Клаудия, поздоровайся.
– Доброе утро.
Мама отхлебнула кофе и поставила чашку на барную стойку:
– Когда все уже о ней забыли и искать перестали – на тебе!
– Так это была она.
– Невероятно, да?
– Ребека была в машине?
Мама кивнула.
– И ты ее видела?
– Видела кости.
Местные фермеры, рассказала она, прорубая дорогу в горах, наткнулись на что-то твердое, и их мачете стали высекать искры. Это оказалась машина Ребеки – растения оплели ее так, что фермеры не заметили ее прямо у себя перед носом.
– Как она выглядела?
– Вся покореженная, стекла выбиты, кое-где ржавчина.
– Я имела в виду Ребеку.
– А‐а.
