Мама взяла чашку и обернулась к окну. На фоне голубого неба редкие чахлые облачка казались стружками, которые кто-то забыл смахнуть во время уборки.
– Она, видимо, умерла мгновенно.
– Но как она выглядела?
– Одни кости остались, я же тебе сказала.
И мама ушла в себя и все смотрела в окно на горы, и мне ничего больше не удалось из нее вытянуть.
После обеда она выпила первый виски; я от нее не отлипала. Вначале она сидела в гостиной с камином, а потом, налив себе второй бокал, перешла в большую гостиную. Пока она пила, я дособрала пазл.
Я любовалась им, разглядывала во всех подробностях – желтые цветочки на лугу, нежный свет над водой, тени на мельнице, – когда пришел Порфирио, закрыл окна и зажег камин. Мы с мамой поднялись наверх взять свитера.
Спустившись обратно, она налила себе еще виски и пошла на кухню. Камин горел. Порфирио откланялся, мы с Паулиной сели за стол. Мама принесла еду – томатный суп и картошку фри. Я попыталась выяснить детали – были ли на черепе Ребеки волосы, и осталось ли что-то от белого платья, и сообщили ли семье, и видела ли мама ее родственников, и грустила ли Мариу, плакала ли, и потемнели ли у нее глаза от горя.
– Ну хватит уже, Клаудия.
– Почему?
– Потому что ты потом боишься ложиться спать.
– Я лягу, как только папа приедет, честное слово.
– Нет, сегодня он приедет поздно: будет принимать поставку.
Мама съела пару ложек супа и налила себе четвертый бокал. Мы сели на диван у камина. Она неторопливо пила виски, как и днем, а я искоса поглядывала на нее.
Не помню, когда и как я пошла спать. Может, предыдущие бессонные ночи так меня вымотали, что я уснула на диване, а мама отнесла меня в постель. Как бы там ни было, проснулась я в спальне девочек.
Стояла ночь, и что-то было не так. Будто кто-то переставил мебель или расширил пространство. Или будто, пока я спала, кто-то отнес меня в комнату, которая притворялась спальней девочек.
Я попыталась сесть, но не смогла. Попыталась позвать маму – но не смогла. Попыталась закричать – и ничего. Я направила всю свою энергию в мизинец правой руки и сумела чуть-чуть пошевелить им, после чего с облегчением проснулась.
Оглядевшись вокруг, я заметила, что в комнате что-то не так. Попыталась пошевелиться, но не сумела. Собравшись с силами, повернула голову – и вновь проснулась в комнате, которая притворялась спальней девочек. И так много-много раз, а потом я почувствовала, как костлявая рука схватила меня за запястье.
Эта рука, поняла я, вытащила меня из моей настоящей комнаты и унесла на другую сторону дома. Туда, где жила она сама. На ту сторону, что проступала по вечерам, когда с гор спускался туман. В тайный мир, испускавший необъяснимые звуки.
И вот тут я проснулась по-настоящему.
Стоял такой густой туман, что фонарь казался совсем далеким. Крошечное солнце в загазованном воздухе. Загородки видно не было. Вдруг в нескольких метрах от фонаря я заметила белое пятно, более плотное, чем туман.
Я села в постели. Это была то ли тряпка, то ли кусок ткани. Я посмотрела на свои руки и пошевелила ими, все получилось. Паулина, как всегда, спала в кровати напротив моей. Куклы девочек стояли на полках с открытыми глазами и выглядели не более жутко, чем обычно. Я проснулась в своей настоящей комнате, а снаружи эта штука развевалась на ветру – таком сильном, что туман, казалось, слегка расступился.
Это была женская фигура в белом платье.
– Мама!
Я вскочила и помчалась в спальню родителей. Спина у меня была мокрая, ступни – ледяные. Кровать была в беспорядке, окно открыто, газовые занавески вздымались на ветру.
Я проверила на балконе, в ванной, в шкафу. Обежала другие комнаты и вторую ванную. Зовя ее, сбежала вниз по лестнице. Мамы не было ни в большой гостиной, ни в столовой, ни на кухне, где на барной стойке стояла пустая бутылка из-под виски. Ни в кабинете, ни в гостиной с камином. Я открыла раздвижную дверь и выглянула на террасу.
– Мама…
Не было видно ни зги.
– Мама!
Я выбежала на террасу. Холодный ветер растрепал мне волосы и рассыпал мурашки по коже. Мне захотелось упасть на землю и разрыдаться, больше не искать ее. Пускай прыгнет в пропасть и никогда не возвращается, а я останусь с папой и утону в море его молчания. И все же я металась по террасе, а потом, убедившись, что там мамы нет, вернулась в дом.
Поднялась по лестнице. Страх бился в моем сердце, будто зверь. Я распахнула дверь в сад. Туман, сгустившийся под светом из дома, несся со скоростью ветра; ветер качал деревья и завывал яростно, будто призрак.
Я прошла по дорожке вдоль дома и двинулась дальше по траве, ветер дул мне в лицо. Я спустилась пониже: в тумане материализовались фонарь, загородка, хлипкая и низенькая, неспособная ничего и никого удержать, и человеческая фигура – ноги в грязи, руки придерживают над землей подол белого платья. У нее были мамины густые волосы и ее белый халат.
– Мама.
Мне было страшно: вдруг фигура сейчас обернется, и окажется, что это не мама, а Ребека.
– Мама?
Со спины – вылитая мама, а спереди – труп.
– Тезка, – тихонько сказала я.
Фигура обернулась. Это была мама, живая и здоровая.
