Мы пошли в дом, мама налила себе виски. Папа спросил, не рановато ли для выпивки.
– А ты не хочешь? – спросила она.
Он ответил, что нет, и предложил поиграть в паркес. Я посмотрела на маму. Она стояла с бокалом виски, ища предлог, чтобы отказаться.
– Я хотела почитать журнал, который ты привез, – сказала она. Это был «Ванидадес», на обложке – женщина в леопардовом комбинезоне. Мама взяла журнал и пошла в гостиную с камином.
Мы с папой поиграли в паркес в столовой. По оконному стеклу взбирался жук, соскальзывал и вновь принимался лезть вверх, металлически гудя крыльями. Мне удалось поставить две фишки на небо. Казалось, я вот-вот выиграю: у папы две были в тюрьме, но потом он выбросил три дубля подряд, две фишки отправил на небо – и дальше его уже было не остановить. Мы сыграли еще одну партию, и он опять выиграл.
Потом пришел Порфирио, закрыл окна и зажег камин. Мама сказала нам, что становится холодно, и мы поднялись наверх. Они пошли к себе в спальню, а я – в спальню девочек, достала из шкафа свитер, а потом взяла Паулину, такую красивую и нарядную, в зеленом бархатном платье, и принялась ее причесывать.
Мама разложила по тарелкам пасту и села напротив папы. Я сидела во главе стола.
– А где Паулина? – спросила мама. – Она что, не будет сегодня с нами ужинать?
– Паулины больше нет.
– Это как это?
– Она бросилась в пропасть.
Мама с папой явно растерялись.
– Ты ее уронила? – спросила мама.
На краю пропасти у меня не кружилась голова. Я вообще ничего не чувствовала. Небо было белое, горы – черные, густой туман окутывал ущелье.
– Нет, – ответила я. – Она сама бросилась.
Поначалу Паулина просто сидела на загородке, как дети, которых вот-вот бросят в ров львиный. Спокойно, будто любовалась пейзажем.
– Что ты такое говоришь, Клаудия?
А потом она повисла в воздухе, я держала ее под руку.
– Она покончила с собой.
Я видела, как она падает. Вначале она летела прямо вниз, потом отклонилась в сторону и потеряла туфлю.
– Ты ее бросила?
– Она бросилась сама.
Паулина летела – ножками кверху, головой вниз, длинные волосы развевались, будто крылья.
– В ущелье?
– Да, в ущелье.
Я смотрела, как она погружается в туман, окутавший пропасть, а затем пропадает в густой белизне.
– Почему? – спросила мама.
Папа глядел на меня.
– Ей больше не хотелось жить.
Они переглянулись, не зная, что сказать.
– Бывает, люди хотят умереть, – добавила я.
Жук, который раньше все пытался вскарабкаться по стеклу, теперь лежал на полу без движения – на спинке, задрав лапки вверх.
– Клаудия, – сказала мама, – ты хочешь умереть?
Вместо ответа я пожала плечами – этот жест мог означать что угодно.
На следующее утро ни свет ни заря мы собрались и отнесли чемоданы в машину. Порфирио с Анитой удивились, узнав, что мы уезжаем раньше срока. Они вместе пошли открыть нам ворота.
Я махала им рукой из машины, пока они не пропали из виду, а потом развернулась и устроилась на сиденье, которое в отсутствие Паулины казалось огромным, как футбольное поле.
Грунтовая дорога показалась мне такой же темной и жуткой, как на пути туда, но менее длинной. Через несколько минут мы выехали на асфальтированную дорогу. Стоило совсем чуть-чуть по ней спуститься, как небо очистилось и поголубело и вышло яркое солнце. А на финке, подумала я, мы жили в одном огромном облаке.
Мы ехали молча. За окном лесистые участки сменялись ресторанами и финками, а потом мы выехали на тот поворот у черешневого дерева. Тут я снова заскучала по Паулине: она бы сейчас точно завалилась на бок. Перед нами возникла огромная пропасть, а вдали – Кали, раскинувшийся на равнине.
Папа довез нас до дома, занес чемоданы и уехал в супермаркет. Мы с мамой разобрали вещи, разложили по местам одежду и игрушки, а потом спустились посмотреть, как там джунгли. Мама расхаживала между растениями, молча все осматривала, а я следовала за ней по пятам. Подошла Лусила.
– Я им две недели назад подсыпала мочевины, которую привез сеньор Хорхе.
– Это заметно, – сказала мама с улыбкой, но я видела: она просто не хочет обижать Лусилу.
На самом деле растения стояли печальные, листья пожелтели и пожухли. Лусила сказала, что ей пора готовить обед, и ушла на кухню, а мама продолжила ревизию, пристально осматривая каждое растение. В конце она углубилась в заросли за трехместным диваном и оборвала с фикусов сухие листья.
Вот все мои мертвые, подумала я. Папины мертвые живут в его молчании, мамины стали растениями в джунглях, а мои – это листья, которые вот-вот опадут. Моя девочка-бабушка, мой убитый горем дедушка, тетя Мона, мой дедушка-медведь, моя бабушка – гусеница и кобра, женщины из журналов, Глория Инес, Паулина…
За окном виднелись голые гуаяканы. Ветви без листьев, с несколькими чахлыми цветочками. Земля под деревьями была усыпана облетевшими цветами, которые раньше были розовыми, а теперь выцвели и стали грязно-коричневыми.
– Они не умрут?
– Кто?
– Гуаяканы.
– Нет, тезка, – сказала мама. – Они каждый год оживают.
Кто-то легонько коснулся моего плеча, я подпрыгнула от испуга. Обернувшись, я увидела, что одна из пальм тянет ко мне руки.
– Привет, – поздоровалась я в ответ.
