По его мнению, «Граждане за прогресс» – самая настоящая куча дерьма на лице человечества. Но возможно ли удалить её, не убив пациента, покажет только время.
– А кто сейчас заправляет этой организацией? – спрашивает Грейс.
Коннор пожимает плечами.
– Чтоб я знал.
– Когда узнаешь, расскажи мне. Потому что вот с кем я бы с удовольствием сыграла в Stratego.
Отношения между Коннором и Львом изменились. Раньше они выступали единой командой и цель у них была общая. Теперь же всё иначе. Стоит только Коннору заикнуться о продолжении пути, как Лев словно замыкается, а то и попросту выскальзывает из помещения.
– Он через такое прошёл, что заслуживает немного мира и покоя, – говорит Коннору Уна после одного из таких уходов Льва. Коннору нравится Уна, она напоминает ему Рису – не столько внешне, сколько тем, что не позволяет помыкать собой. Правда, в отличие от Уны, Риса не оставила бы Льва наслаждаться отдыхом, а настаивала бы на продолжении пути.
– Мы только тогда заслужим мир, когда завоюем его! – парирует Коннор.
– Это ты небось на каком-то памятнике войны прочёл? – усмехается Уна.
Коннор обжигает её яростным взглядом и угрюмо замолкает, потому что собеседница попала в точку. Шестой класс, экскурсия на Мемориал славы Хартландской войны. Да, если он собирается схлестнуться с Уной, то одними выбитыми на граните псевдо-мудрыми сентенциями не обойдёшься.
– Насколько мне известно, – продолжает девушка, – Лев спас тебе жизнь, а ты, между прочим, едва не угробил его, сбив на дороге. Уж окажи ему милость, дай оправиться хотя бы от этих травм.
– Да он сам под колёса бросился! – Коннор начинает терять терпение. – Или ты думаешь, я намеренно его сбил?!
– Если мчаться, как ты – сломя голову и не глядя, куда едешь, то рано или поздно обязательно налетишь на кого-нибудь. Ты едва не убил своего единственного друга. А скажи-ка: это была первая авария или до неё случались и другие?
Коннор впечатывает в стенку Роландов кулак. И хотя не разжимает его тут же, однако заставляет руку опуститься.
– Авария на дороге – дело обычное!
– Если мироздание советует тебе притормозить, то, может, стоило бы прислушаться, а не зарывать голову в песок, как страус?
Коннор бросает на неё быстрый взгляд: откуда ей известно про страусов? Лев рассказал? Но по выражению лица девушки не понять, она знает, о чём говорит, или это случайное совпадение. И ведь не спросишь же! Она тогда сразу сообразит, что к чему, и скажет, мол, видишь, тут прослеживается закономерность.
– Он чувствует себя здесь в безопасности, – говорит Уна. – Под защитой. Ему это необходимо.
– Если ты считаешь себя его защитницей, – ощеряется Коннор, – то где ты была, когда он превращал себя в бомбу?
Уна резко отводит глаза, и Коннор соображает, что зашёл слишком далеко.
– Извини, – бурчит он. – Но то, что мы делаем… это очень важно.
– Ты слишком высокого о себе мнения, – выговаривает Уна, дрожа от обиды. – Да, о тебе ходят легенды, что ты, мол, великая личность, но на самом деле ты такой же, как все мы!
И она так стремительно вылетает из комнаты, что Коннора овевает лёгким ветерком.
В эту ночь он долго не может сомкнуть глаз; одна мысль влечёт за собой другую, а та третью, мешая заснуть. Он слишком сильно устал. Маленькая каменная комнатка представляется ему тюремной камерой – несмотря на удобную мягкую постель.
Может, потому что он, Коннор – чужак здесь, жизненный уклад арапачей кажется ему противоречивым. Их дома, строгие и простые, тем не менее не чужды излишеств: например, эта роскошная кровать, стоящая в комнате без всяких украшений. Или взять большой зал: он обогревается простецким на вид очагом – но только на вид, потому что дрова в него подаются и температура поддерживается с помощью автоматики, так что огонь никогда не угасает. С одной стороны, арапачи осуждают удобства, с другой – не пренебрегают ни одним из них. Такое впечатление, что здесь ведётся постоянная битва между духовным и материальным. Должно быть, она длится уже так давно, что здешние обитатели не замечают собственной двойственности, как будто она тоже стала частью их культуры.
Эти соображения наводят Коннора на мысль о том, что природа его собственного мира – тоже сплошной оксюморон. Благовоспитанное, порядочное общество, объявляющее своим девизом сострадание и милосердие, в то же время приветствует разборку. Коннор мог бы назвать это двуличием, но вопрос тут гораздо сложнее. Скорее похоже на то, что все безмолвно договорились не замечать этого противоречия. Дело не в том, что король голый. Просто люди повернули головы так, чтобы он оказался в слепой зоне.
Что же сделать, чтобы они увидели правду?
