– Не смей мне указывать, как надо работать! Принеси хоть одно свидетельство, которое можно представить в суде, и я арестую любого, на кого оно укажет. Пока что ты не сообщил мне ничего значимого! И я не стану разбрасываться людьми, пока не увижу, что преступление, скорее всего, имело место и есть шансы на возбуждение дела. Хотя бы одну порядочную женщину, Монк! Одну женщину, показания которой я могу использовать…
– Кого ты собираешься допрашивать? – спросил Монк. – Мужчину или женщину, насильника или жертву?
– Обоих, – ответил Ранкорн, внезапно сбавляя тон. – Мне приходится иметь дело с реальностью. Забыл или просто делаешь вид, что забыл, потому что так легче? Конечно, это дает тебе право на морализаторство, но это же лицемерие, ты сам знаешь.
Монк знал. И это бесило его. Он ненавидел несправедливость со всей страстью, на какую был способен. Временами он ненавидел людей, почти всех, за их добровольную слепоту. Всюду была она – жгучая, черствая, самодовольная несправедливость.
– Есть у тебя что-нибудь, Монк? – спросил Ранкорн, на этот раз спокойно и серьезно.
Не присаживаясь, Уильям рассказал все, что и как узнал.
Он назвал имена жертв, с которыми разговаривал, рассказал о преступлениях, расположив их в хронологическом порядке, отметил, что с каждым разом насильники действовали все более жестоко, причиняя жертвам тяжелые травмы. Монк поведал Ранкорну, как отследил обратный путь этих людей до конкретных извозчиков, выяснил время их отъезда и названные адреса, дал возможно более полное их описание.
– Хорошо, – сказал наконец Ранкорн. – Согласен, что преступления имели место. Я в этом не сомневаюсь. Хотелось бы мне хоть что-то с этим сделать… Но оставь свои оскорбления хотя бы на время и подумай хорошенько, Монк. Ты знаешь закон. Где ты видел, чтобы джентльмена осудили за изнасилование? Присяжных набирают из людей обеспеченных. Ты не станешь присяжным, если ничего не имеешь! И все они – мужчины, это общеизвестно. Ты можешь представить, что какое-то жюри присяжных этой страны признает одного из себе подобных виновным в серии изнасилований проституток из Севен-Дайлза? Ты понапрасну обрекаешь этих женщин на ужасные испытания.
Монк молчал.
– Разузнай, кто они, если, конечно, сумеешь, – продолжал Ранкорн. – И сообщи своей клиентке. Но если она спровоцирует нападение местных на виновных, может, даже убийство, тогда придется включиться нам. Убийство – совсем другое дело. Мы вынуждены будем действовать, пока не найдем убийц. Ты этого хочешь?
Ранкорн был прав, приходилось это признать, хотя Монка душила ярость.
– Я узнаю, кто они, – сказал он еле слышно. – И докажу… не Виде Хопгуд и не тебе. Я докажу это их собственному треклятому обществу. Я их уничтожу! – С этими словами он развернулся и вышел из кабинета.
На улице стемнело и шел снег, но Уильям почти ничего не замечал. Ярость пылала в нем с такой силой, что обыкновенный ледяной ветер остудить ее не мог.
Рис шел на поправку очень медленно. Доктор Уэйд сообщил, что удовлетворен темпами заживления поверхностных ран. Из комнаты Риса он вышел серьезным, но не таким озабоченным, каким входил туда, как всегда, предупредив Эстер, что осмотрит больного один. Учитывая расположение некоторых ран и естественную для молодого человека стыдливость, такое пожелание представлялось вполне объяснимым. Для него Эстер не была безликой медсестрой, как для солдат в госпиталях Крыма. Тех было так много, что она не успевала с кем-то подружиться, разве что в моменты крайней опасности становилась для кого-то ближе. Для Риса же мисс Лэттерли сделалась кем-то бо́льшим, чем просто сиделка, заботившаяся о его нуждах.
Вместе они провели многие часы; Эстер разговаривала с юношей, читала, иногда они смеялись. Она знала его семью и друзей – например, Артура Кинэстона, а теперь еще и его брата, Дьюка, молодого человека, который показался ей не столь привлекательным.
– Удовлетворительно, мисс Лэттерли, – сказал Уэйд, скупо улыбаясь. – Кажется, все не так уж плохо, хотя обольщаться я не советовал бы. Конечно, он еще не выздоровел. Вы и дальше должны заботиться о нем с величайшим тщанием.
Сдвинув брови, он пристально взглянул на Эстер.
– И я настоятельно напоминаю, как важно, чтобы его не раздражали, не пугали и не причиняли ему прочих душевных волнений, которых необходимо избегать. Не позволяйте этому молодому полицейскому или кому-либо другому принуждать Риса к воспоминаниям о той ночи, когда он получил повреждения. Надеюсь, вы меня понимаете? Вижу, что да. Догадываюсь, что вы в полной мере представляете себе его страдания и сделаете все, даже подвергнув себя опасности, чтобы защитить его. – Щеки у доктора порозовели. – Я высокого мнения о вас, мисс Лэттерли.
Эстер почувствовала, как внутри у нее разливается тепло. Простая похвала от столь уважаемого коллеги звучала приятнее самой изысканной лести от человека несведущего.
– Благодарю вас, доктор Уэйд, – тихо сказала она. – Постараюсь, чтобы у вас не появилось оснований считать иначе.
