Фредерика подхватила юбки и помчалась за угол, к балюстраде. Ухватившись за ограждение, она наклонилась так низко, что закружилась голова, и отчаянно принялась шарить взглядом по толпе внизу. Гостей пригласили в столовую, и бальный зал быстро пустел. Бентли видно не было.
Тем временем Бентли спустился по лестнице в бальный зал, повторяя как заклинание: «Только не останавливайся и не поднимай глаз». Похоже, он выпутался из этой истории без потерь.
Бентли прокладывал себе путь через толпу, не обращая внимания на мелькание красок и какофонию звуков. Вот кто-то резко засмеялся, кто-то с ним поздоровался, кто-то его окликнул, но он не обращал ни на что внимания. Он кого-то нечаянно задел локтем, зазвенело стекло – наверное, упал и разбился бокал с шампанским. Не останавливаясь, Бентли выбрался из бального зала и направился к выходу.
В холле к нему шагнул слуга, пробормотав что-то насчет плаща, но Бентли и ему не ответил. Другой слуга держал открытой дверь для выходившего джентльмена, и Ратледж, не говоря ни слова, опередил незнакомца и вдохнул наконец полной грудью прохладный весенний воздух. С Темзы тянулся легкий туман, превращая в сюрреалистическую картину передний двор и фонтан, струя которого все еще била на двадцать футов в высоту. В желтых от света фонаря сумерках Бентли спустился не по той лестнице, и его обдало холодной водяной пылью.
Вытянув руки, он пошел в темноту, пока его пальцы не прикоснулись к влажному камню дальней стены, окружавшей передний двор. Ему бы поблагодарить Бога за то, что все обошлось, и отправиться домой, а он стоит тут в темноте и мысленно костерит Фредерику де Авийе на все лады.
Он не знал, сколько времени простоял так: без плаща, с непокрытой головой, в промокшей от тумана и брызг фонтана одежде. Время от времени до него доносились в ночи обрывки разговоров или звук настраиваемой скрипки. В Страт-хаусе приветливо сияли все окна, но его там видеть не желали, и виноват в этом был он сам. Ратледж понимал, что должен уйти, но продолжал смотреть на дом сквозь холодный туман и прислушиваться к звукам веселья.
Шло время, гнев постепенно начал проходить, и он стал думать о Фредди: с кем она, что делает. Он даже позволил представить себе ее лицо, услышать снова ее прощальные слова, пока не почувствовал боль, как будто он колол собственную плоть кончиком острого ножа. Должно быть, он так простоял не меньше часа, но время не имело значения.
Постепенно ручеек отбывающих гостей превратился в поток. Экипажи, отъезжая, делали полукруг, конские копыта цокали по булыжному покрытию подъездной аллеи, затем проезжали под башней с часами и скрывались в ночи. Скоро огни в окнах Страт-хауса погасли: сначала на первом этаже, потом на верхнем и освещенными остались только служебные помещения в цокольном этаже да окошечко слева на третьем.
Спальня Фредерики на третьем этаже; может быть, это в ее окне свет? Он закрыл глаза и представил себе ее комнату. Служанка, наверное, раздевает ее, подготавливая ко сну. Он представил себе, как соскальзывает с ее плеч цвета меда ярко-красное платье, кружевная пена нижнего белья ложится на пол возле ног. Он как наяву видел ее небольшую упругую грудь безупречной формы с темными сосками, сегодня едва прикрытую ярко-красной тканью. Он моментально вспомнил, каковы они на вкус и запах: солоноватые, они издавали аромат розовой воды и теплый аромат женщины.
Неожиданно вспомнились некоторые фразы из обманчиво пустой болтовни Зои: «У нее последнее время часто кружится голова, что весьма удивительно», «Мадам Жермен пришлось немного выпустить швы на лифе».
Все это казалось полной бессмыслицей, но что, если Зоя на что-то намекала? Он не мог забыть, как Фредди бросило в жар от его прикосновения, хоть она и отказывалась отвечать на его вопросы. А что, если отвечать было не так-то просто? Он вдруг словно прозрел. Все это было делом рук Раннока! Он нутром чуял это. И неважно, кто чего хотел…
Привычка вставать рано укоренилась в маркизе Ранноке с тех пор, когда он вел разгульный образ жизни и когда, для того чтобы выжить, научился, не сомкнув глаз всю ночь, стрелять без промаха на рассвете. Хотя большинство своих наименее приятных склонностей ему удалось пережить, с некоторыми до сих пор еще приходилось бороться, и в первую очередь со вспышками ярости и случавшимися время от времени приступами бессонницы. За последнее время и то и другое приняло угрожающие размеры, потому что – хотя об этом едва ли кто-нибудь догадывался, кроме жены, – маркиза одолевали сомнения.
В то утро Раннок стоял у заново застекленного окна библиотеки, задумчиво глядя поверх края кофейной чашки на цветники, которые едва мог разглядеть. Вчерашний ночной туман превратился в непроницаемый «гороховый суп»[9], который словно в вату закутал Страт-хаус подобно стеклянной елочной игрушке, которую убирают в коробку до следующего Рождества. Большинство членов семьи еще были в постелях, поднялась лишь его жена Эви да, возможно, Фредерика. Он боялся, что обе спали не лучше, чем он, причем по той же причине.
