На улице что-то коротко прокричали. Крик этот проник через закрытые окна невнятным отзвуком. Потом о стекло что-то клацнуло.
И все стихло. Ушли?..
Я выпрямился. Как же, уйдут они… Оба двойника, увидев, что я смотрю на них, зазывающе замахали руками, нацепив на свои гнусные рожи гримасы дружелюбия, загомонили с новой силой. Слышно было плохо, но, по-моему, они предлагали нам денег, если мы выйдем.
Ну да, ждите…
Дега тоже поднялся. Мы стояли бок о бок, пытаясь утихомирить разрывающую грудь одышку, стояли и не знали, что нам делать.
— В конце концов, — придумал я, что сказать, — Макс, когда мы в срок не вернемся, пойдет нас искать. Пойдет, правда же? А он ведь брахман, он знает, как со зверьем справиться. Даже с таким ненормальным… которое при свете дня гуляет… Сколько уже прошло с тех пор, как мы с ним разделились?
Дега посмотрел на часы. Ничего не ответил.
— Так сколько?
— Полтора часа… — дрогнувшим голосом сообщил он.
— Как это может быть?!
— Да почем я знаю?..
Лицо его исказилось.
— Чего вам от нас надо, твари?.. — простонал Дега и вдруг, с размаху шлепнув ладонью по пыльному стеклу, проверещал так отчаянно, что у меня зазвенело в ушах: — А ну пошли отсюда!..
Я схватил его за руку:
— Успокойся! Не хватало еще, чтобы…
Двойники побежали во двор дома. Дверь! Мы же не закрыли дверь! Без слов я сорвался с места, в несколько прыжков достиг входной двери. Проволочное колечко, в которое должен входить крючок, оказалось разогнутым — ну да, мы же это и сделали…
Я едва успел согнуть колечко, накинуть крючок, как в дверь застучали. Сначала несильно, а потом забухали так, что дверь заплясала в петлях. Я отступил назад, ища глазами, чем бы забаррикадировать вход, но вспомнил, что дверь открывается наружу… Я рванулся обратно в комнату.
Дверь слетела с крючка. И сразу прозвучало:
— Эй, селяне!.. Потолковать надо!..
— Нашими словами говорят… — выдохнул Дега. И тут нервы у него снова сдали. — Уйдите, гниды! — взвизгнул он, подхватив с пола стул. — Уйдите отсюда!..
Двойники уже вошли в дом.
Решение влетело мне в голову мгновенно. Я отнял у Деги стул и изо всех сил шарахнул им в окно, вышибив вместе со стеклами перекрестье рамы…
— Давай! — хрипнул я. — Быстрее!
Дега не заставил себя упрашивать. Рыбкой он нырнул в оконный проем. И я бросился следом за ним.
Я упал, неудачно приложившись о землю подбородком. От боли у меня потемнело в глазах, но я нашел в себе силы подняться.
Первый приступ боли схлынул, но темнота в глазах не рассеялась. А спустя секунду я понял, что боль тут совсем ни при чем…
Только что улица была залита дневным светом. А сейчас меня окружала сырая и холодная, непроглядная тьма…
— Умник, ты где?.. — услышал я совсем рядом испуганный шепот Деги.
…И эта тьма была обитаема.
Что-то двигалось во тьме, что-то приближалось, кругами, с тяжелым шелестом волочась по земле. Откуда-то с высоты, может быть, с крыши одного из невидимых теперь домов раздавались странные чмокающие звуки, словно бы кто-то щелкал языком. И в этом щелканье почему-то ясно слышался призыв.
— Умник, ты где?.. — плачуще повторил мой кореш.
Я протянул было руку на голос… но сразу и отдернул ее. Кто знает: Дега меня зовет или не Дега?
— Умник…
— Умник! Умник! — застучало-запрыгало по крышам громкое издевательское эхо. — Умник, ты где?!
Позади меня кто-то то ли всхлипнул, то ли хихикнул. Я рывком обернулся, но, конечно, ничего не увидел.
— Эй, селяне! — пронзительно, будто пущенная с увеличенной скоростью магнитофонная запись, завыло сверху. — Надо потолковать! Надо потолковать!
Это… шелестящее… подползало ближе, сужая круги. Не торопясь. Даже, скорее, намеренно не торопясь. Нарочно растягивая время неумолимого преследования. Я услышал, как оно с хлюпаньем втягивало воздух… и выпускало его коротким кашляющим спазмом.
— Помогите… — безнадежно пролепетал невидимый Дега.
— Помогите! — моментально подхватило глумливое эхо. — Помогите! Помогите!.. Эй, селяне!.. Надо потолковать!..
Где-то опять то ли всхлипнули, то ли хихикнули.
«Кажется, охота для них не столько необходимость, сколько развлечение…» — вдруг подумал я. Ноги мои подкосились, и я осел на землю.
В тот момент с поразительной четкостью отобразилась в моем сознании истинная природа зверья. Я понял, что глупо ждать от них пощады или жалости, хотя бы сочувствия… В душе самого свирепого маньяка, самого кровавого душегуба может шевельнуться тень сострадания, причина которого — в похожести охотника и жертвы, убивающего и убиваемого. У любого человека, даже у последнего закоснелого негодяя, когда-то была мама и было детство, было хоть что-то неоспоримо хорошее, родное и дорогое, что может в решающий момент проснуться, тронуть сочувственную струну человечности, удержать занесенную для удара руку. Зверье же не принадлежит к роду людей. Зверье — нелюди, абсолютные чужаки. У них нет с нами ничего общего. И поэтому они в принципе не способны чувствовать к нам сострадание. И вообще, могут ли они хоть что-то чувствовать?..
Мою руку нащупала и стиснула другая рука — живая, человеческая.
