Фиму Кулькова только несколько дней назад повысили от заместителя до директора департамента образования Заволжского округа. Новое назначение Фиму, который, откровенно говоря, не первый год уже подумывал о том, чтобы уволиться из правительства, вовсе не обрадовало. Что повышение? Ну, зарплата существенно увеличилась, автомобиль выделили с личным водителем, так ведь и раньше Фима не бедствовал, а машина… Не очень-то она и нужна. К тому же все равно Фиме ею пользоваться не суждено — на новоприобретенный служебный автомобиль молниеносно и безапелляционно заявила права Рахиль Львовна, Фимина супруга, монументальная дама с профилем престарелой свиноматки и амбициями императрицы, утверждающая, что по улицам, мол, теперь приличной женщине ходить небезопасно. Не понимает, дура: худшее, что с ней может случиться, — вырвет какой-нибудь оболтус из рук сумочку — и все… А то, что по нынешним временам куда как комфортнее отсиживаться мелким клерком в какой-нибудь незаметной конторке, чем занимать правительственную должность, в пергидрольную ее голову не умещается. Давно бы Фима уволился, давно бы нашел себе местечко поспокойнее, но Рахиль Львовна даже и слышать об этом не хочет. Она ведь, курица, и не поинтересовалась даже, куда это прежний директор департамента подевался, Кузовников Андрей Андреич. На повышение пошел или, наоборот, поперли его с поста?
Лучше бы уж поперли… Был директор департамента Андрей Андреич Кузовников, простодушный увалень — и нет Андрея Андреича… Все, что от него осталось, — только оболочка, захваченная тем, о ком в правительстве предпочитают не говорить даже шепотом. Во-первых, это прямо запрещено внутренним строжайшим распоряжением, а во-вторых, даже если бы и не было запрещено, все равно не станешь говорить… себе дороже. Кто его знает, вдруг себе такую же, как у несчастного Кузовникова, участь накличешь?
Фима Кульков уже собирался домой — рабочий день подходил к концу, пятый час на дворе.
«Скорей бы зима, — подумал Фима, вставая из-за стола и потягиваясь. — Хорошо зимой — по-настоящему светает не раньше восьми, а темнеет уже после трех… Только пришли, поздоровались друг с другом, чайку попили, и уже пора по домам…»
В дверь кабинета коротко постучали.
— Да!.. — разрешающе зевнул Фима.
Дверь отворилась, в кабинет просунула остроносую мордочку секретарша Настенька.
— Вас вызывают, Ефим Романович! — тихо сообщила она.
— Кто? — удивился Кульков, машинально глянув на часы.
— Ну, этот… Комиссар который, — еще понизив голос, сказала Настенька.
Фима, вздрогнув, сглотнул.
— Прямо сейчас вызывает? — уточнил он.
— Прямо сейчас, — совсем уж едва слышно подтвердила секретарша.
Фима вышел в приемную, прихватив пальто и портфель.
— Я, наверное, того… — сказал он, — не вернусь уже…
Сказал — и сам испугался, как жутко сложилась фраза.
— В том смысле, что сразу от него — домой, — торопливо поправился он.
Уже в коридоре Фима спохватился. А куда, интересно знать, его вызывают? Собственного кабинета у Комиссара нет. Появляется Комиссар в здании правительства, когда ему вздумается, исчезает, никого не предупредив, запросто проходит хоть к мэру, хоть к самому губернатору — без доклада, и без очереди, и в любое время…
Фима вернулся в приемную.
— В кабинете Кузовникова он, — сказала Настенька, догадавшись, о чем ее хотят спросить. — С час назад приехал и все там сидит.
— Ага, — кивнул Фима.
Час от часу не легче… Вот уж куда-куда, а в кабинет своего бывшего шефа Фима Кульков предпочел бы не заглядывать.
Делать, однако, было нечего. Фима, прижимая к груди портфель и свернутое неряшливым конвертом пальто, побежал по безлюдному уже, полутемному коридору. Боже ж ты мой! Экономия, и здесь экономия! Лампы в коридорах вывернули еще в прошлом месяце. Ладно еще население, которому врубают электричество на пару часов утром и на столько же вечером, населению и того с лихвой должно хватать… Но правительству-то! Правительству, чье здание с помощью генераторов освещается, можно ведь было не поскупиться, свет в коридорах оставить? Неужели для тех, кто на благо народа неустанно трудится, горючки жалко?
Он поднялся на этаж выше.
У кабинета Кузовникова, прямо под дверью с бледным четырехугольным пятном от снятой таблички, сидел на стуле краснолицый усач в военной форме без знаков отличия — неизменный и безымянный для всех обитателей Фиминого ведомства спутник Комиссара. Услышав Фиму, усач, кряхтя, поднялся и со стуком отодвинул стул, освобождая проход к двери.
— На месте? — спросил Кульков только затем, чтобы что-то сказать.
Этот вопрос почему-то развеселил военного.
— На месте, на месте! — усмехнулся он. — Все на месте! Проходи!
Фима приоткрыл дверь до середины и робко втиснулся в образовавшуюся щель.
Хорошо знакомый кабинет выглядел теперь каким-то чужим. Должно быть, оттого, что освещен он был не яркой потолочной лампой, а всего лишь настольной, накрытой сверху еще и старой газетой.
За окнами матово серел угасающий день.
Шагнув было вперед, Фима остановился, удивленно заморгав.
