Принцип их работы до омерзения напоминал настоящий вирус. Вместо того чтобы атаковать в лоб, они действовали хитрее. Каждая частица, сталкиваясь с живой клеткой, вела себя, как хакер, подбирающий пароль: не пробивала и не сжигала, а находила в клеточной мембране «порт», точку входа, и просачивалась внутрь. А дальше начиналось самое интересное.
Наномашина находила «ядро» клетки, ее «командный центр» — то, что в этом мире, видимо, отвечало за жизненную программу. Метафорическую ДНК. И, добравшись до нее, она не стирала информацию — она ее дополняла. Вписывала в существующий код одну-единственную, короткую и абсолютно неотвратимую команду: «Апоптоз. Немедленное, каскадное самоуничтожение».
Клетка, получив этот приказ от собственного «мозга», не сопротивлялась — она его выполняла. Начинала сама себя разбирать на запчасти, распадаясь на ту самую серую пыль. Идеальное убийство, где жертва убивает сама себя, а оружие лишь отдает приказ. И что самое паршивое, в процессе распада высвобождалась энергия, которая тут же шла на репликацию самого вируса, создавая новые наномашины. Это была не просто болезнь, а самовоспроизводящаяся фабрика по производству смерти.
— Гениально, — вырвалось у меня невольно. — Чистая, незамутненная инженерная мысль. Никакой лишней мишуры. Просто и эффективно.
— Согласна, — отозвалась Искра. — Протокол крайне элегантен в своей простоте. Вероятность сбоя — менее одной миллионной процента. Создатель этой системы обладал глубоким пониманием фундаментальных законов жизни. Или нежизни. Мне нравится его стиль. Очень лаконично.
Я проигнорировал ее восторги. Теперь, когда я понимал, как это работает, оставался главный вопрос: как это остановить? В моем сознании вырисовывалась блок-схема вражеского алгоритма. Вот «сканер цели», вот «проникновение», вот «внедрение кода». Все шло по цепочке, без сбоев. Однако в любой, даже самой идеальной программе, есть уязвимость. Не ошибка, а именно уязвимость. «Бэкдор», который разработчик оставляет для себя — для контроля, для отладки, для экстренного отключения. Нужно было его найти.
— Искра, полный анализ кода. Ищи не ошибки — ищи аномалии. Нелогичные связки, избыточные команды, пустые переменные. Все, что выбивается из этой идеальной, смертоносной простоты. Мне нужен ключ. Пароль администратора.
Мир в моей голове снова преобразился. На смену блок-схемам пришли бесконечные строки кода, написанного не на С++, а на языке рун, символов и энергетических импульсов. Я не понимал его, зато Искра — понимала. Она просеивала эти данные с чудовищной скоростью, подсвечивая мне аномалии, пока я, используя свою человеческую, нелинейную логику, пытался сложить из них общую картину. Это была самая сложная задача в моей жизни. Гонка со временем, где на кону стояло все. Я окончательно перестал быть солдатом, превратившись в программиста, который в прямом эфире, под дулом пистолета, пытается взломать систему запуска ядерных ракет. И таймер на бомбе уже показывал последние секунды.
Время в моем внутреннем «рабочем пространстве» текло иначе. Секунда в реальном мире растягивалась в бесконечность, пока Искра перемалывала терабайты чужеродной информации. Я видел код этой дьявольской программы, видел его логику, его безупречную, смертоносную элегантность. И я понимал: бороться с ним, как это делала Арина, — все равно что пытаться остановить танк, бросая в него цветы. Ее жизненная сила, ее светлая магия — это было то, на чем работал этот вирус. Она не лечила — она его кормила, подбрасывая дрова в топку апокалипсиса.
Его нельзя было ни уничтожить, ни отогнать. Только… переписать.
— Искра, стоп. Хватит анализировать протокол атаки. Ищи аномалии в структуре самой наномашины. В «железе», а не в «софте». Мне нужен «бэкдор», сервисный порт, отладочный интерфейс. Что угодно, что создатель оставил бы для себя, чтобы контролировать эту дрянь.
— Переключение на анализ физической структуры. Сканирование… Обнаружена аномалия, — ее голос был ровным, как кардиограмма покойника. — В энергетической матрице каждой частицы присутствует микроскопическая, неактивная подпрограмма. Она не участвует в основном алгоритме. Похоже на… резервную копию. Или ключ.
На моем мысленном экране вспыхнула одна-единственная строка кода, выделенная красным. Написанная на том же языке Пустоты, ее структура была иной, более сложной. Это была не команда, а… вопрос. Запрос на авторизацию. Пароль администратора.
Вот он. Мой шанс. Если я смогу активировать эту подпрограмму и ввести «правильный» ответ на запрос, я получу контроль. Возможность отдать новую команду. Не «самоуничтожение», а, скажем, «атаковать только неорганику» или, еще лучше, «атаковать только носителей магического маркера Ордена». Я смогу не просто остановить вирус — я смогу его перенацелить.
Однако, чтобы ответить на вопрос, нужно было говорить с системой на одном языке. Я не мог просто «подумать» нужный код. Я должен был его излучить. На той же частоте, с той же сигнатурой. На языке Пустоты.
