— Началось в колхозе утро, — пробормотал я сам себе, и мой собственный голос показался мне чужим. — Искра, полный анализ. Мне нужен «бэкдор». Живо.
И я начал впитывать эту хворь. Не просто поглощать, нет. Пропускать ее через себя, через Искру, которая теперь была не просто мечом, а моим персональным файрволом, антивирусом и, чтоб его, целым сервером для обработки данных. Я не колдовал, я, чтоб его, пытался взломать систему на лету, не имея ни мануала, ни даже клавиатуры. Это было похоже на попытку укротить дикого мустанга, сидя на нем задом наперед и держась за хвост.
«Код… нестабилен. Обнаружена уязвимость, но не отладочный порт, а… структурный дефект. Как трещина в броне», — с бесстрастием машины доложила Искра. — «Можно попытаться его расширить, но результат… непредсказуем. Это не перепрограммирование. Это саботаж. Предлагаю направить всю энергию на дестабилизацию основного алгоритма репликации».
Вот оно что. Я не мог переписать вирус, превратив его в лекарство. Зато я мог его сломать. Внедрить в его идеальную программу команду, которая заставит его пожирать самого себя. Это не исцелит тех, кто уже заражен. Однако это остановит распространение. Грязный, некрасивый, но единственный реальный ход.
И я сделал его. Сконцентрировав всю свою волю и остатки человеческой логики, я «толкнул» эту идею, этот вирусный патч, в самое сердце бури. И буря взвыла. Вращавшийся вокруг меня торнадо серой хвори забился в конвульсиях — единый организм распался, начав войну сам с собой. Частицы вируса, получив искаженную команду, принялись атаковать друг друга, аннигилируя с беззвучными вспышками черного света. Процесс пошел вразнос — неконтролируемый и разрушительный. Вместо исцеляющей волны, от меня во все стороны хлынула ударная волна чистой, сырой энергии Пустоты. Она не убивала, зато калечила. Каменные плиты на полу трескались, знамена на стенах превращались в лохмотья, а те из лордов, кто не успел спрятаться, с криками падали на колени, ощущая, как ледяной холод проникает в самые кости. Это было не спасение. Это было изгнание дьявола с помощью Вельзевула.
Последний сгусток серой хвори сожрал сам себя и исчез. В зале воцарилась мертвая, оглушительная тишина. От аннигиляции спаслись не все: на полу, помимо горстки пыли от первого барона, остались лежать тела тех, кого хворь успела коснуться. Никакого чуда. Только голая, уродливая победа.
Все смотрели на меня. Легат Голицын, чье лицо было серым, как пепел, — с расчетливым ужасом. Лорды — с животным страхом, понимая, что спаситель оказался страшнее самой угрозы. А Инквизитор Валериус сделал невольный шаг назад. В его глазах читалась не просто ужас — ненависть фанатика к ереси, которая оказалась эффективнее его собственной веры. Он увидел не нового бога, а абсолютное, первозданное осквернение, которое смогло не просто использовать Тьму, а натравить ее саму на себя.
Когда последний отголосок энергии рассеялся, я опустил руку. Аура вокруг меня погасла, и вместе с ней ушла и сила. Меня накрыла такая чудовищная, всепоглощающая слабость, что ноги подогнулись. Оперевшись на меч, чтобы не рухнуть, я посмотрел на свои руки.
И ледяной пот прошиб меня насквозь.
Они были полупрозрачными. Словно сделанные из дымчатого, мутного стекла. Сквозь них проступали очертания моих же сапог. Я победил. Я спас тех, кто выжил. Но цена этой победы, кажется, была непомерно высока. Мое собственное тело, моя физическая оболочка, не выдержав этого фокуса, начала распадаться.
Я смотрел на свои руки, и до меня медленно, как до жирафа, доходило: кажется, я только что перестарался. Мое тело, еще минуту назад бывшее вполне себе материальным, теперь напоминало плохую голограмму на корпоративе у «Газпрома» — мерцало, подрагивало и грозило окончательно раствориться в воздухе. Внутренний холод, который я уже почти считал своим, вдруг превратился в черную дыру, которая начала с аппетитом пожирать меня самого изнутри.
— Так, Миша, кажется, это фиаско, — пронеслась в голове последняя здравая мысль, прежде чем ноги окончательно превратились в кисель, и я начал заваливаться на бок.
Падать, правда, пришлось недолго. Кто-то подхватил меня, не дав с грохотом приложиться башкой о каменный пол. Судя по тому, как меня обожгло теплом, будто я, замерзший, сунул руки под горячую воду, это была Арина.
— Держись, безумец, — прошипела она мне прямо в ухо, и в ее голосе не было ни капли сочувствия, только злое, упрямое шипение. — Не смей здесь разваливаться, я тебе не позволю.
