После фокуса с цветком наш отряд накрыла паршивая тишина — та самая, какая бывает в окопе после особо лютого артобстрела, когда каждый боится пошевелиться, чтобы не выяснить, что у него чего-то не хватает. Прямой, как аршин проглотил, Ратмир ехал с лицом, будто только что съел лимон вместе с кожурой и косточками. Его ветераны, мужики, прошедшие огонь, воду и, видимо, медные трубы, теперь шарахались от каждой тени. Игнат, здоровенный верзила, который, я был уверен, мог бы голыми руками медведя заломать, то и дело сплевывал через плечо, бормоча про леших, которые умом тронулись.
Лес вокруг нас становился все более больным. Корявые, скрюченные деревья росли не вверх, а как-то вбок, параллельно земле, будто всю жизнь пытались от чего-то уползти. Кора на них была покрыта узорами, до омерзения похожими на печатные платы.
Продираясь через очередной завал из этих кривых, полуживых деревьев, мы выехали на поляну и замерли.
Перед нами, вырастая прямо из земли и уходя в туманную хмарь, стояла стена.
Не крепостная кладка, не груда камней. Просто стена. Идеально гладкая, черная, с маслянистым, тусклым блеском, будто выточенная из цельного куска обсидиана размером с гору. Ни швов, ни трещин, ни бойниц. Только в нескольких местах ее поверхность была оплавлена, пошла уродливыми, застывшими волнами, словно по ней когда-то ударило что-то с температурой в тысячи градусов.
Пока солдаты крестились, а Ратмир сжимал челюсти, мой взгляд видел иное. Не просто черную поверхность — в моем «зрении» она мерцала остаточными силовыми линиями, как остывающая печатная плата гигантского, сдохшего компьютера. Исполинские кабели, торчащие из земли, вели не в никуда, а в узлы, где до сих пор едва заметно «искрило», как при плохом контакте. Не руины представали передо мной, а обесточенная, мертвая схема.
— Это место… знакомое, — раздался в моей голове холодный, синтетический голос Искры. В нем не было ни любопытства, ни анализа. Только отголосок древней, почти забытой памяти. — Оно пахнет домом. И смертью.
Елисей, как завороженный, спешился и медленно пошел к стене.
— Елисей, стой! — рявкнул Ратмир, но парень его не слышал.
Подойдя вплотную, он замер, а потом с видимым усилием протянул руку и коснулся черной поверхности кончиками пальцев.
— Холодная… — прошептал он. — Как лед. Но не мертвая.
Зажмурившись, он направил на стену стандартное диагностическое заклинание — кристалл на его посохе вспыхнул тусклым светом. Свет коснулся стены и… погас. Просто исчез, будто его всосал пылесос.
— Нет отклика… — Елисей отшатнулся, его глаза широко распахнулись. — Нет магической структуры… нет… ничего! Она пустая!
— Ты не туда бьешь, — сказал я, и мой ровный, безэмоциональный голос заставил его вздрогнуть. Он обернулся, и в его глазах плескалась смесь ужаса и надежды. — Твое заклинание — это программный запрос. А у них тут, похоже, питание отключено. Ты ищешь скрипт, а надо искать рубильник.
Мы двинулись вдоль стены, и чем дальше, тем более жуткой становилась картина. Труп гигантского, непонятного механизма. Из земли, как ребра доисторического змея, торчали остатки чего-то, похожего на силовые кабели, толщиной с вековой дуб. В гигантских, похожих на соты, нишах в стене покоились огромные, мутные, как больное кошачье око, кристаллы. Все они были мертвы.
Елисей шел рядом, и его трясло. Не от страха — от чудовищного, невероятного открытия, которое только что перевернуло весь его мир с ног на голову.
— Это… это не магия, — наконец выдавил он из себя, и его голос дрогнул. Он повернулся к Ратмиру, который смотрел на него, как на полного психа. — Воевода, ты не понимаешь! Магия — это потоки, плетения, структуры! Однако это… это другое! Это механизм! Как водяная мельница, которая крутит жернова, только эта мельница крутила… саму реальность! А это, — он ткнул дрожащим пальцем в сторону потухшего кристалла, — не камень. Это источник питания! Батарейка!
Бедный парень. Вся его ученость, все «великое искусство» — он видел, как оно превращается в карго-культ, в попытки запустить компьютер с севшей батарейкой, оставшийся от цивилизации, которая строила целые виртуальные миры. Его мир рушился, и он смотрел на меня, как на единственного, кто может объяснить ему новые правила.
— Он прав, воевода, — сказал я, подходя к одному из кабелей и проводя рукой по его шершавой, окаменевшей поверхности. — Не замок. Машина. И она сломалась. Очень, очень давно.
Обведя взглядом этот город мертвых гигантов, я осознал со всей оглушительной ясностью: мы не просто нашли древние развалины. Мы нашли место преступления. Место, где произошла катастрофа такого масштаба, что она не просто разрушила город — она сломала саму операционную систему этого мира. И мы, как кучка дикарей с палками, сейчас стояли посреди обломков взорвавшегося ядерного реактора, пытаясь понять, почему здесь так странно светятся деревья.
