Мы брели по этому кладбищу мертвых технологий, и гнетущая тишина давила на уши сильнее любого крика. Мои спутники, от Ратмира до последнего солдата, превратились в призраков, бредущих по руинам собственного мировоззрения. В их взглядах, скользящих по оплавленным стенам и разорванным кабелям, плескался пустой, выпотрошенный ужас — не перед монстром, а перед осознанием, что все их боги, все легенды, вся их история — лишь эхо давно сдохшей, непонятной цивилизации.
Единственным, кто сохранял подобие жизни, был Елисей. Он носился от одного артефакта к другому, как ребенок, попавший в магазин игрушек размером с город. Его страх утонул в лихорадочном, почти безумном любопытстве исследователя, отчаянно пытаясь нащупать хотя бы искорку знакомой магии, но каждый раз натыкаясь на глухую, мертвую стену.
Я же шел, ведомый не любопытством, а голодом. Моя Искра, мой внутренний компас, тянула меня вперед. Не к стенам, не к кристаллам — куда-то в центр. Я не видел цель, но чувствовал ее. Как волк чует запах крови за версту.
Выйдя на то, что когда-то, видимо, было центральной площадью, мы увидели его.
Он стоял посреди выжженной, растрескавшейся земли, как гвоздь, забитый в крышку гроба этого мира. Идеально ровный, четырехгранный, черный, как сама пустота. Высотой метров десять, он устремлялся в серое, туманное небо, и его грани были настолько гладкими, что казалось, они поглощают свет.
— Тишина… — раздался в моей голове голос Искры. Не синтетический, не подростковый. Тихий, почти шепот, полный отголосков древней, нечеловеческой боли. — Я помню эту тишину. Это… архив. Хранилище. Там… больно.
Все замерли. Даже Елисей уставился на обелиск с благоговейным ужасом. От него не веяло магией, зато веяло древностью. Такой, что сам воздух вокруг казался густым и тяжелым, как застывший янтарь.
— Не подходить! — рявкнул Ратмир, выставляя руку.
Елисей, забыв про страх, подбежал ближе, но остановился в десяти шагах, будто наткнувшись на невидимую стену. Его посох, до этого безжизненный, вдруг начал мелко дрожать, а кристалл на навершии замерцал тусклым, больным светом.
— Он… он гасит магию, — прошептал парень. — Высасывает.
Я же смотрел на символы, покрывавшие его поверхность. Не руны, не иероглифы — сложная, текучая вязь линий, похожих одновременно на микросхемы и на галактические туманности. Они были мертвы, но я чувствовал — они спят.
И я знал, как их разбудить.
Не говоря ни слова, игнорируя предостерегающий рык Ратмира, я пошел вперед. Мой меч вдруг ожил в руке. Черные, уродливые вены на клинке вспыхнули тусклым, иссиня-черным светом, пульсируя в такт чему-то, что исходило от обелиска. Мой внутренний зверь не рычал от предвкушения еды. Он… узнал.
— Михаил, стой! — крик Арины за спиной был полон тревоги. — В нем… нет ничего! Ни Жизни, ни Пустоты! Это… неправильно! Оно как зеркало, оно отразит твой голод и усилит его!
— Носитель… Осторожно, — прошелестел голос Искры. — Он спит. Но он помнит. Он помнит нас.
Подойдя вплотную, я протянул руку. Ту самую, в которой сжимал рукоять Искры.
Мои пальцы, сжимавшие холодный металл меча, коснулись ледяной, гладкой поверхности обелиска.
Мир в моей голове взорвался.
Не свет, не звук — шквал. Хаотичный, чудовищный шквал чужих, нечеловеческих эмоций. Боль. Отчаяние. Ярость. Надежда. Все это хлынуло в меня, транслируемое Искрой, которая впервые за тысячелетия подключилась к «родной» сети. Я закричал, но звука не было, он утонул в этом ментальном реве.
В самый критический момент, когда я уже был готов разлететься на атомы, обелиск заговорил.
Не вслух. Прямо в голове. У каждого.
Сотканный из их собственных мыслей, из их страхов и надежд, его голос прозвучал одновременно и знакомо, и чудовищно чужеродно.
«СБОЙ СИСТЕМЫ. ПОВРЕЖДЕНИЕ ЯДРА. ЗАПРОС НА ДОСТУП К АВАРИЙНОМУ АРХИВУ… ИДЕНТИФИКАЦИЯ… КЛЮЧ-НОСИТЕЛЬ ТИПА „ГОЛОД“ ОБНАРУЖЕН. ДОСТУП РАЗРЕШЕН. ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ ПОСЛЕДНЕЙ СОХРАНЕННОЙ ЗАПИСИ».
Все, от Ратмира до Елисея, вскрикнули и схватились за головы. Их лица исказились, будто им в мозг транслировали фильм ужасов в режиме нон-стоп.
А над вершиной черного монолита, в дрожащем, мерцающем воздухе, рождалось изображение.
Сотканное из чистого света, оно разворачивалось, обретая объем, цвет, глубину. Трехмерное, живое, пугающе реальное.
Голограмма.
Перед ошарашенными глазами моего отряда, перед лордами, магами и солдатами, привыкшими к пергаменту и чернилам, разворачивалась хроника из другого, давно погибшего мира, транслируемая прямо в их перегруженное сознание.
В тот момент, когда обелиск заговорил в наших головах, время снова остановилось. Только на этот раз не из-за сбоя в коде реальности, а потому что сама реальность перестала иметь значение. Мои спутники, от Ратмира до последнего солдата, рухнули на колени, вцепившись руками в виски. Их лица исказились не от боли — от чудовищного, неперевариваемого потока информации, который насильно вливался им в мозги. Я же, стоя на ногах лишь благодаря ледяной пустоте внутри, которая гасила любые эмоции, смотрел. И видел.
