Первым из ступора вышел Ратмир, и не потому что был самым умным — потому что был самым простым. В его мире, сотканном из приказов, стали и воинской чести, для такой, мать его, космологии просто не нашлось подходящей папки. Не найдя врага, которого можно ткнуть мечом, мозг солдата просто перезагрузился и выдал стандартный запрос.
— Что… это… было, барон? — хриплый, как скрежет гравия, голос воеводы резанул по ушам. Его взгляд был устремлен не на обелиск, а на меня, будто я не просто свидетель, а режиссер-постановщик всего этого безобразия.
— Трейлер к апокалипсису, воевода, — я попытался подняться, однако ватные ноги отказались сотрудничать, заставив опереться на меч. — Краткое содержание предыдущих серий. Похоже, мы вляпались не в разборки баронов, а в семейную ссору вселенского масштаба.
Ратмир поморщился, будто съел лимон. Мои аналогии до него, как обычно, не дошли. Качнув своей квадратной башкой, он попытался уложить увиденное в привычную картину мира, и, судя по заходившим под кожей желвакам, получалось так себе.
Зато до Елисея дошло. Даже слишком.
— Первоосновы… — До этого сидевший с видом побитого воробья, парень вдруг вскочил на ноги. В его обычно испуганных глазах теперь горел лихорадочный, почти безумный огонь. — Истинная Архитектура Мира! Это же полностью меняет все! Все учения Великих Магистров — лишь попытки слепца описать солнце! Они изучали следствие, а мы увидели причину!
Размахивая руками, как деревенский сумасшедший, он заметался по поляне и чуть не споткнулся о собственную мантию. Его ладони плясали, как у алкаша с похмелья, но не от страха — от чудовищного, всепоглощающего восторга. Для него это был не конец света, а, чтоб его, открытие Америки.
— Мы должны все зарисовать! Каждый символ! Каждую вибрацию! Магистр, вы понимаете, что это значит⁈ Это не волшба! Это… сам механизм Творения! Не то, как оно работает, а то, из чего оно сделано!
— Ага, — отозвался я. — Особенно та его часть, где все взрывается к чертовой матери. Уймись, Архимед, а то сейчас кондратий хватит.
Но Елисей меня уже не слышал. Рухнув на колени перед обелиском, он начал лихорадочно чертить на земле какие-то символы, бормоча под нос про «триединство энергии» и «принцип раскола». Трагедия ученого, чей мир только что рухнул, обернулась экстазом первооткрывателя. Фанатик, у которого крыша не просто поехала — она встала на место, только в совершенно другой вселенной.
А вот у Арины все было куда хуже.
Сжавшись в комок, Арина смотрела на свои собственные ладони. Не на меня, не на обелиск — на руки, из которых все еще сочился едва заметный, теплый золотистый свет. В ее взгляде плескалось не отчаяние или страх, а чистое, концентрированное отвращение, будто она смотрит на проявление какой-то гнусной, заразной болезни. Инстинктивная попытка сжать кулаки, «подавить» это сияние, вызвала лишь мелкую, нервную дрожь.
— Значит, это не свет… — ее тихий, почти шепот, оттого прозвучал еще более страшно. — Это не дар. Это… пожар. Такой же, как его голод. Просто один жжет, а другой — замораживает.
Подняв на меня глаза, она не плакала и не билась в истерике. В ее взгляде зияла глухая, выпотрошенная пустота. Вся ее гордость, вся ее вера в свою «светлую» миссию, в свое предназначение — все это только что рассыпалось в пыль. Она, наследница древнего рода, носительница «чистой жизни», оказалась таким же осколком, таким же багом в системе, как и я. Просто с другим знаком.
— Анализ психоэмоционального состояния группы, — прозвенел в моей голове холодный, синтетический голос Искры. — Объект «Ратмир»: системный сбой, вызванный перегрузкой данных, несовместимых с базовой прошивкой «честь и долг». Объект «Елисей»: переход в режим «эврика», характеризующийся повышенной, неконтролируемой ментальной активностью. Объект «Арина»: критическая ошибка в системе самоидентификации. Рекомендую ввести седативный препарат на основе экстракта валерианы. Эффективность для ее биологического вида не подтверждена, но вероятность положительного исхода — 67%. Интересно, сработает ли?
— Мне бы тоже не помешало, — мысленно огрызнулся я, глядя на этот парад разбитых судеб. — Ведро.
Ратмир наконец оторвал взгляд от своих сапог. Его лицо, всегда бывшее непроницаемым, как гранитная скала, теперь напоминало растрескавшийся камень. Посмотрев на мечущегося Елисея, на окаменевшую Арину, а потом на меня, он не выказал страха. Только тяжелую, свинцовую усталость солдата, который только что понял, что война, в которую он ввязался, не закончится никогда. И враг в ней — не просто люди в черном, а сами законы мироздания.
— И что теперь, барон? — прохрипел он. — Что мы будем делать со всем… этим?
Хороший вопрос, воевода. Я бы и сам хотел знать ответ. Отлично. Прекрасно. У меня в отряде теперь прагматик, у которого поехала крыша от осознания бессмысленности своего существования; фанатик, у которого она только что встала на место, превратив его в одержимого наукой маньяка; и принцесса, которая решила, что ее волшебная палочка все это время стреляла дерьмом.
