Беззащитный полностью

– Погодите, – громко останавливает нас Изабелла Семеновна, когда я уже поравнялся с ее столом. Шорохи и стук прекращаются. – Хочу сделать объявление. Для всех, кто хочет лучше узнать русскую и зарубежную литературу, я организую кружок любителей книги. Будем встречаться после занятий по четвергам. Все желающие могут занести свою фамилию в список, который лежит у меня на столе. На этом все. До будущей недели!

– Изабелла Семеновна, – начинаю я, – можно с вами поговорить о моем сочинении?

– А что именно ты хочешь обсудить, Саша? – голос Изабеллы Семеновны несет в себе порядочную дозу сарказма.

Я потрясен. Это совсем не похоже на ожидавшиеся мной восторги. Пытаясь овладеть собой, я смотрю в окно. Наш класс на четвертом этаже находится прямо над тем классом начальной школы, где я состоял в заговоре с Антониной Вениаминовной. Отсюда открывается такой же вид из окна, и на стене висит такой же пантеон великих писателей. На верхнем этаже дома, где жил Вовка, несколько окон сияют, отбрасывая осенний солнечный свет прямо на эти портреты, делая писателей похожими на добрых мудрецов, безуспешно пытающихся подсказать мне достойный ответ.

На мое счастье, Изабелла Семеновна продолжает:

– Ты получил за сочинение высший балл, чего ты еще хочешь?

На ее лице я вижу преувеличенное удивление, а на губах – хитрую усмешку.

– Боюсь, что я вас не понимаю, Изабелла Семеновна, – решаюсь, наконец, я. – Вы хотите сказать, что я хотел получить пятерку? Разумеется, хотел, как и любой на моем месте. Что в этом особенного?

– Ничего, разумеется, но далеко не всякий готов ради пятерки пойти на такие крайности, – говорит она резко. – Не всякий придумает настолько необычную тему для сочинения, что она будет заслуживать пятерки просто за смелость, независимо от качества написанного.

Изабелла Семеновна сидит за своим столом, как судья, я стою перед ней как обвиняемый. Надо защищаться!

– Изабелла Семеновна, вы намекаете, что я написал про барда просто ради оригинальности? И рассчитывал получить пятерку именно за это? Вы намекаете, что мне безразлична его поэзия? Может, я и смелый, и оригинальный, но вы же сами хотели, чтобы мы посвятили сочинения своим любимым писателям. Даже хуже, поэтам! Такое, не побоюсь сказать, смелое и оригинальное задание, требовало смелого ответа! – Чтобы не встретиться глазами с учительницей, я снова смотрю наружу. Пылающие окна напротив померкли, как и моя уверенность в себе. – Я вообще-то люблю фантастику, – нерешительно продолжаю я, пока сочувствующие мне писатели с бледнеющих портретов на глазах превращаются в подобие бесстрастных присяжных заседателей, решающих мою судьбу. – Но в этом жанре печатают только ширпотреб. Даже во всей «Библиотеке современной фантастики» я не нашел ни одной интеллектуальной вещи. Если б решил писать про ширпотребную фантастику – что, это тоже было бы смело? Теперь о поэзии. Если не говорить о школьной программе, то барды – это единственные поэты, которых я знаю довольно хорошо. А грузинский бард – единственный, который нравится мне по-настоящему. Я пою его песни каждый день. Ну да, он пишет песни, но и тексты у них замечательные! Я написал про него, потому что он действительно мой любимый поэт. Я думал, что мой выбор вполне, как бы сказать, отвечал духу полученного задания!

– Значит, смелый ответ на смелое задание? – не без сарказма перебивает меня Изабелла Семеновна. Затем она вдруг смягчается, из судьи снова становясь непредсказуемой и ироничной инопланетянкой.

Я чувствую, что, сам того не ведая, успешно сдал некий экзамен на порядочность.

– Если серьезно, – из осторожности понижая голос, она как бы подчеркивает весомость своих слов пристальным взглядом снизу вверх мне в глаза, – должна сказать, что мне очень понравилась твоя работа. У тебя есть талант видеть вещи, которые многим недоступны.

Я внезапно понимаю, почему она так осторожна. У тебя есть талант. Она не хочет, чтобы это вскружило мне голову. Вот почему на полях моего сочинения не было никаких комментариев: чтобы я не слишком возгордился!

– Ты видишь вещи, которые не лежат на поверхности, – продолжает она. – И ты их не просто видишь, а выкапываешь, как экскаватор. Я почти уверена, что твой грузинский кумир никогда не сталкивался с таким глубоким разбором собственных стихов. – Она на секунду замолкает. Вид у меня, должно быть, не слишком самодовольный, поскольку она расслабляется и с дружелюбной иронией говорит: – Я думаю, уважаемый бард был бы очень доволен твоими раскопками. – А потом с неожиданной решимостью она говорит слова, прозвучавшие для меня словно гром с ясного неба: – Знаешь, твой кумир в следующую пятницу будет петь у нас на квартире. Придет множество народу. – Она смотрит на меня таким же испытующим взглядом, как после моего внезапного вопроса, когда я поймал ее в коридоре, и вдруг приоткрывает мне невидимую дверь в свой инопланетный мир: – Хочешь прийти?

Лишившись дара речи, я киваю.