– Тогда приходи ровно в восемь. И не очень-то важничай! – добавляет она, подтверждая мои подозрения. – Извини, мне пора.
Она торопится к своему столу, кладет в черную холщовую сумку растрепанный том «Преступления и наказания» и какие-то другие материалы, связанные с Достоевским. Мы быстро выходим на улицу, где уже наступает октябрьский вечер.
Перед тем как проститься, она останавливается.
– Ты мне можешь дать свое сочинение?
Я отвечаю озадаченным взглядом.
– Можешь мне дать свое сочинение, вундеркинд?
Извлеченную из моего школьного портфеля тетрадку Изабелла Семеновна тоже запихивает себе в сумку.
– Не забыл, что я тебе сказала? – говорит она. – Думаю, что уважаемый бард будет доволен твоими раскопками. Постараюсь дать ему твою работу заранее. Увидимся на занятиях, вундеркинд!
Мы расстаемся окончательно. Предаваясь мечтам, я бреду сквозь серые здания домой, не замечая ни прохожих, ни проезжающих автомобилей. Уроки житейской мудрости, полученные летом, не прошли даром. В следующую пятницу я вступлю в необычайный мир Изабеллы Семеновны и познакомлюсь с моими грузинским кумиром. И все это произойдет благодаря моей честности и наличию у меня двух талантов: ясновидца и экскаватора.
Дар ясновидца не спасает меня от маминых идей относительно того, как мне одеться в пятницу. Она убеждена, что на это явно неофициальное, а возможно, и подпольное мероприятие в квартире у Изабеллы Семеновны мне следует надеть свою новую оранжевую рубашку, трикотажную с длинными рукавами. Эта импортная вещь будет хорошо сочетаться с моими выходными бежевыми брюками. Собственно, еще лучше к ней подошли бы джинсы, но ими щеголяют только гордые обладатели пластиковых сумок с логотипом BASF и многих других приятных штучек, к которым моя семья отношения не имеет.
За маминой уверенностью насчет моей одежды скрывается некоторая растерянность обоих родителей. С одной стороны, в империи не поощряются посещения несанкционированных квартирных выступлений не публикующихся или почти не публикующихся бардов. Не исключены и неприятности от такого нарушения, в смысле будущего зеленого или красного света. С другой стороны, меня пригласила учительница, которая ставит пятерки (означающие зеленую улицу) и четверки (красный свет). Более того, она знакома со знаменитостями! Нельзя же оставить ее недовольной? Бог знает, а вдруг она обидчива? В таком случае передо мной всегда будет гореть красный свет, и я никогда не смогу водить дружбу с выдающимися людьми.
– Илюша, я нервничаю, – говорит мама, стоя на кухне, где происходит все самое важное в нашей семье.
– Рена, не нервничай! – доносится до меня невозмутимый голос папы.
Мама в выходном наряде собирается в театр. По правилам империи, на каждом спектакле должен присутствовать доктор. Не дай бог, кому-то на сцене или в зрительном зале понадобится срочная медицинская помощь. Эти доктора работают в маминой поликлинике; каждый месяц мама получает два бесплатных билета, чтобы смотреть спектакль, ожидая, что кому-то станет плохо. На этот каторжный труд, то есть «Принцессу Турандот», мама, одетая в синий костюм с золотой нитью, берет с собой лучшую подругу. Что до папы, то он – в привычном тренировочном костюме – занят варкой куриного супа.
Весь их разговор прекрасно слышен из комнаты, которую мы делим с папой.
– Все это мне очень не нравится. Там непременно будет стукач, который донесет на мальчика, и об университете можно будет забыть, – тревожно говорит мама. Молчание, запах куриного супа, который папа размешивает шумовкой. – Мало ли что может случиться, – продолжает мама с растущим беспокойством. Папа открывает кран, чтобы смыть с шумовки пену. – После этого представления перед ним могут закрыться все двери! – заявляет мама. – Илюша, скажи ему, иначе не видать ему в жизни зеленой улицы как своих ушей.
Я жду, затаив дыхание.
– Она еврейка, а фамилия у нее русская. – Папа перестает мешать суп. – Она водится с умеренно крамольным грузинским бардом, а не с опасным еврейским. Она знает, что делает.
Услыхав этот остроумный аргумент, я облегченно перевожу дыхание. Понимая, что попал в яблочко, папа возвращается к перемешиванию супа. Я слышу, как шумовка постукивает о стенки нашей самой большой алюминиевой кастрюли. Мама чуть успокоилась, но утихомирить ее полностью – нелегкая задача. Минуту спустя она открывает новый фронт.
– Пусть наденет оранжевую рубашку, – объявляет она, словно нашла ответ на одну из главных загадок бытия. Пауза. – Оранжевую рубашку и бежевые штаны!
Я почти слышу, как в ответ на это триумфальное заявление папа пожимает плечами. Удовлетворенная отсутствием сопротивления, мама оставляет его заниматься супом, а сама, уже опаздывая на «Принцессу Турандот», мирно уходит.
