Дождливым вечером в пятницу, надев свою оранжевую рубашку, бежевые брюки и начищенные ботинки, я сажусь на троллейбус № 28, который должен доставить меня к дому Изабеллы Семеновны. Даже кожа у меня, кажется, исходит волнением от предстоящего знакомства с бардом. О, синий троллейбус, неказистое и неуклюжее средство передвижения, воспетое бардом, которого я сейчас увижу! В полночь троллейбус, конечно, пуст, а вот в семь вечера 10 октября 1969 года – набит жителями и гостями столицы, которые едут в гости к друзьям в поисках застолья и моральной поддержки в эти ненадежные и смутные времена.
Я задаю этот немой вопрос невинным, ничего не подозревающим троллейбусам, словно они – живые существа.
«Ишь как толкаются! Никакого уважения к старикам! Ни стыда ни совести!» С этими словами какая-то бесформенная женщина неопределенного возраста (но точно не старушка) в сером пальто и белой кроличьей шапке сердито на меня смотрит, а потом награждает порядочным толчком в ребра.
Будь то полночь или нет, но у троллейбусов есть привычка совершать резкие рывки вперед после остановок, отчего стоящие пассажиры теряют равновесие. Недостаточно бдительные пассажиры, соответственно, довольно часто валятся друг на друга, мрачно, смиренно и безмолвно принимая свои страдания. Поглощенный воображаемыми картинами, я тоже утратил бдительность и по этой причине толкнул ни в чем не виноватую женщину (которая хочет, чтобы ee незаслуженно считали старушкой) сильнее, чем она могла бы перенести, не выразив негодования.
Пока я размышляю, извиняться мне или съязвить по поводу ее явно не старческого возраста, троллейбус останавливается и оба мы сходим. Женщина негодующе проталкивается вперед, пересекает улицу и оставляет меня в своем кильватере. Я стою у дома Изабеллы Семеновны, на одном из лучших проспектов столицы. Наружная стена дома выложена глазурованным кирпичом желтовато-розового цвета, известного под ласковым названием «цвет тела испуганной нимфы». Внутренние стены выполнены из того же серого силикатного кирпича, что и в моем районе, а в подъезде стоит знакомая вонь. Изабелла Семеновна с семьей живет на пятом этаже – на два этажа выше линии перемирия между жильцами и выпивающими подростками, и на пять этажей выше подъездных ароматов.
Я пришел вовремя, но далеко не первым: пол у входа в квартиру уже заставлен мокрой обувью, а на лестничной клетке слышны приглушенные голоса. Дерматин на вате, которым обита входная дверь, видимо, неважно справляется со своей главной задачей, то есть звукоизоляцией. Я нажимаю кнопку звонка.
Дверь приоткрывается. За ней стоит не Изабелла Семеновна, а высокая угловатая женщина в темной одежде с тремя родинками размером с муху на правой щеке. Увидев меня, она открывает дверь шире, и вся лестничная площадка наполняется шумом голосов. Незнакомка, видимо, предупреждена о моем приходе. Она сухо улыбается мне, обнажая широко расставленные передние зубы.
– Входите, – говорит она. – Меня зовут Мира. Изабелла занята нашим легендарным гостем. Куртку можно положить в маленькой комнате, а потом садитесь вместе с остальными. – Она кивает в сторону большой комнаты, где состоится выступление.
Я впервые слышу, как Изабеллу Семеновну называют просто по имени, без отчества. Будь Мира ей близкой подругой, она назвала бы ее уменьшительным Белла. Впрочем, торжественное «Изабелла» прекрасно подходит моей кругленькой коротышке-учительнице.
Я вступаю в прихожую, которая кажется еще меньше из-за множества пахучих мокрых пальто и курток на настенной вешалке. Вот я и в Изабеллином мире, где осторожно дышу инопланетным воздухом. Преодолевая радостное оцепенение, я оглядываюсь вокруг. Дверь прямо передо мной ведет в маленькую комнату того же размера, что и наша с папой. Первое мое действие на чужой планете: положить мокрую куртку на кучу одежды в этой комнате и вернуться в прихожую.
