– Пойдем, – говорит Изабелла. Мы торопливо выходим в метель, направляясь к троллейбусной остановке. Тротуар, покрытый свежевыпавшим снегом, похож на белую простыню. Ужасно хочется оставить на нем цепочку следов. Так мы с Изабеллой Семеновной (у которой я уже забрал тяжелый портфель с материалами о Достоевском) и поступаем. Следы выглядят очень аккуратно, а в голове у меня полная неразбериха.
Я начинаю наудачу и говорю в полный голос, поскольку стесняться больше некого:
– Изабелла Семеновна, а как это можно: увлечься каким-то пакостным скорпионом и страдать фригидностью со своим замечательным и богатым мужем?
– Сердцу не прикажешь, – отвечает она с обычным насмешливым видом и невиданной хитрой улыбкой.
– Вы хотите сказать, что классная аристократка может в самом деле влюбиться в гангстера с жирными волосами?
Изабелла Семеновна знаком велит мне наклониться поближе и почти триумфально шепчет:
– Еще бы!
Мы уже добрались до остановки и ждем троллейбуса. Через дорогу от нас – обширный огороженный парк, принадлежащий крупнейшей в империи киностудии «Мосфильм». Это стратосфера советского кинематографа, со своими понятиями о еде, напитках, развлечениях и одежде. Кованый чугунный забор кричит слово «статус» так же громко, как гигантская надпись «ГОЛЛИВУД» в горах над Лос-Анджелесом. До меня доходит, что наше кафе должно обслуживать актеров и вообще киношников и что господин в дубленке, вероятно, принадлежит к их числу.
Впрочем, это обстоятельство волнует меня куда меньше, чем сюжет фильма, пересказанный Изабеллой Семеновной. Каким образом потрясающая женщина может днем быть проституткой, а вечером возвращаться домой и улыбаться мужу? Вместо этого риторического вопроса я спрашиваю:
– А вы все равно считаете ее положительной героиней?
Троллейбус подъезжает, хитрая улыбка исчезает с лица Изабеллы Семеновны.
– Не знаю, насколько она положительная, но понять я ее могу. Ты слышал такое выражение: любовь зла?
– Слыхал. Но работать в борделе и влюбляться в гангстера-скорпиона – это же не просто глупость, это безумие!
– Не такое уж безумие, как тебе может показаться, Саша, – говорит она, когда мы входим в троллейбус. Мне сходить первым, через одну остановку, а ей – через семь.
– Я еду в Прибалтику, и вы не имеете права меня не пускать!
Разумеется, есть у них такое право. Путешествие в Прибалтику и Михайловское мне могут запретить ровно так же, как раньше – в другие, менее экзотические места.
Важный разговор о поездке, запланированной на начало июня, происходит вечером на кухне. Папа, который обычно возвращается домой последним (я – в три, мама – в полпятого, он – в семь), отужинал куриным супчиком и тушенкой с рисом, выкурил в туалете сигарету и присоединился к спору. На нем домашняя одежда: белая футболка и растянутые синие тренировочные штаны.
Родители настроены против поездки не потому, что боятся за мою безопасность. В моей родной империи, как ни странно, это не самая насущная проблема. Даже ученикам начальных классов легко разрешают ездить за тридевять земель в школу на общественном транспорте. Поскольку в газетах никогда не пишут о коварных педофилах, считается, что их не существует. Юноши нередко отправляются в турпоходы с ночевкой без взрослых; Святой Петька с Сережкой и прочими друзьями уже с тринадцати лет ходили с палаткой в леса вокруг Петиной дачи (меня с ними до сих пор не пускают).
Нет, моими родителями движет не страх за единственного сына, а какой-то извращенный шовинизм. Они по-прежнему зациклены на моем еврействе.
«Конечно, твоим болванам-друзьям беспокоиться не о чем! – сердится мама при молчаливом одобрении папы. – Они уже, считай, поступили в институт, освободились от призыва. Да и армию они бы прекрасно пережили. Они же русские, черт подери, не чета тебе!» Страдание на лице мамы никак не вяжется с уютным запахом тушенки и папиным домашним нарядом. Родители снова растолковывают мне, какая ужасная участь ожидает меня в армии.
Я погибну там от дедовщины. Евреи в армии не выживают. Одни из них слишком тощие, другие слишком толстые для того, чтобы вынести солдатскую нагрузку. Их умение подтягиваться на турнике и отжиматься – смехотворно. Еврей с автоматом тоже смехотворен. Собственно, солдат-еврей смехотворен всегда. Вид еврея в военной форме настолько оскорбляет глаз призывников из русских деревень (которых я представляю как неких повзрослевших Вовок), что они непременно доводят его до кондиции, то есть заставляют выполнять обязанности старших срочников в придачу к своим собственным.
Не будешь слушаться дедов – изобьют до полусмерти. Не будешь справляться с собственными обязанностями – получишь по мордасам от сержанта. Есть и другие гениальные методы воспитания типа мытья сортиров зубной щеткой. Справедливости ради надо сказать, что новобранцы-славяне тоже сталкиваются с дедовщиной, но по сравнению с еврейской версией – это поездка на Кордон или кавказский курорт.
