После ухода Давида смех и болтовня возобновляются, но становятся тише. Мой фотографирующий взгляд продолжает кружить по комнате, ведя съемку в замедленном режиме. Сначала против часовой стрелки: все более утомленное лицо хозяйки, отрешенный взор Миры, профиль прекрасной блондинки, заразительный смех Игоря. Потом по часовой стрелке: Изабелла наблюдает за моим осмотром комнаты. Игорь все еще смеется. Родинки Миры никуда не исчезли. На одном из чулок блондинки обнаруживается дырочка, и я тронут этим маленьким признаком беззащитности.
Изабелла ставит пластинку с какой-то классикой и зажигает на столике свечу.
Как бы участвуя в некоем обряде (которого я раньше никогда не видел), все слушают оркестр, не издавая ни малейшего звука, все заворожены, кроме меня. Чтобы сопереживать музыке, в которой я не разбираюсь, мне не хватает поющего человеческого голоса.
Притворившись таким же завороженным, я тайно слежу за остальными. Пламя свечи подрагивает под легким сквозняком. Музыка начинает повторять начальную тему, а мелодия становится спокойнее и прозрачнее. Вскоре из всех инструментов остается только единственная скрипка, тихо повторяющая мелодию, а потом заканчивая симфонию на одной чистой ноте. Тишина.
Моя учительница задувает свечу.
Время расходиться по домам. Все гости встают.
– А что это была за музыка? – спрашиваю я у Изабеллы, надевая куртку, переместившуюся из детской на вешалку в прихожей. Это мои первые слова после ухода барда.
– Гайдн. – Глаза ее снова кажутся немного на выкате. – Когда эту симфонию исполняют в концертном зале, музыканты один за другим покидают сцену, а самый последний задувает свечу. – Она позволяет себе улыбнуться. – Ты довольно долго вел себя, будто воды в рот набрал. Это на тебя не похоже. Слишком много впечатлений, да? О, погоди, не забудь свое сочинение! – Изабелла идет за перегородку и возвращается с моей тетрадкой.
Действительно, забыл. Захватывающая беседа за кофейным столиком и симфонические заклинания Гайдна заставили сольный концерт барда отступить куда-то в другое измерение.
– Ну-ка, открой, – говорит Изабелла Семеновна.
На внутренней стороне обложки от руки написано: «Это самый лучший разбор моей поэзии. С уважением и восхищением». Значение этой надписи до меня не доходит, потому что сама наша встреча уже кажется нереальной. Неужели это и впрямь произошло? Неужели я действительно разговаривал с человеком-легендой, который стоял в одном шаге от меня?
Невероятно.
Все мы уходим одновременно. Уже почти час ночи, и мне нужно поймать один из последних троллейбусов. Стоя на углу проспекта, я машу рукой блондинке с орлиным носом и ее двум друзьям.
Полночный троллейбус № 28, послушный барду, плывет по городу к моей остановке. Я вижу, как какая-то пара сходит с него на станции метро, бегу к нему, едва надеясь успеть, и запрыгиваю внутрь. Теперь я один. Троллейбус трясется, преодолевая расстояние между Изабеллиным миром легендарных певцов, мужчин в свитерах, дам в черном, а также музыки Гайдна, и моим непримечательным районом. Это расстояние моя учительница проезжает дважды в день, не на космическом корабле, а на троллейбусе № 28. Одну планету от другой отделяет пятнадцать минут.
Сойдя с троллейбуса, я прохожу по пустым, отсыревшим дворам между знакомыми серыми зданиями, которые выглядят странно чужими. В нашей квартире темно, родители уже спят. Привычные домашние запахи (папиных сигарет, маминых духов, гуталина, супа) вдруг стали отдавать какой-то затхлостью. Из-за дверей нашей маленькой спальни раздается успокаивающий храп папы.
Чтобы не беспокоить спящего, я раздеваюсь в полутьме, потом гашу свет в коридоре и забираюсь в постель, приготовленную папой. Вроде она такая же, как всегда, но кажется такой же чужой, как квартира Изабеллы шесть часов назад. «Что бы это значило?» – размышляю я, устраиваясь под одеялом. Я слишком устал, чтобы найти слова для ответа, но понимаю, что моя жизнь только что бесповоротно изменилась. Что к предыдущей своей жизни, знакомой как тапочки, я уже никогда не вернусь.
У моей марсианки-учительницы есть весьма прозаическая вторая работа. Два или три раза в неделю она преподает русский язык в вечерней школе. Каждый вторник в десять вечера я жду ее на улице, чтобы пойти в близлежащее кафе и поговорить о предметах, как бы выразиться, далеко выходящих за рамки школьной программы. Обычно мы направляемся туда сразу же, но сегодня Изабелла Семеновна беседует с какими-то двумя взрослыми мужчинами в коротких темных куртках и меховых шапках, а я томлюсь у бетонного забора, любуясь поземкой, неторопливо шуршащей по мостовой в свете уличных фонарей.
Наконец Изабелла прощается с мужчинами и подходит ко мне.
– Добрый вечер, Изабелла Семеновна, – достаточно официально говорю я.
– Добрый вечер, Саша.
