Пошатываясь, все еще ощущая клавиатуру под пальцами, я покидаю собор последним. Со спины я вижу Лару в компании Валерки, Дона, Сережи и Зои. «Ну обернись, посмотри на меня!» – думаю я. Хочу проверить, как я себя буду чувствовать. И она действительно оборачивается. И смотрит, будто не узнает меня, с минутным легким любопытством, и отворачивается снова.
Орган сработал. Теперь я могу притворяться, что мне не больно.
Мы разбиваем лагерь в бесхозном имперском лесу, открытом для всех желающих. Мне сразу вспоминаются пикники с папой по дороге на Кордон, а Пете, Сереже и Дону, должно быть, их ночевки в лесу с неумеренным потреблением спиртного в тринадцатилетнем возрасте, на которые меня не пускали родители. Лес – это простор и свобода даже здесь, в забытом уголке неспокойной империи, которая свободной никогда не была.
Мы сидим вокруг костра на своих спальных мешках. Мерцающее пламя высвечивает то одни, то другие лица. Дон под гитару поет песни русского барда о многочисленных приключениях с любительницами выпить. Отчужденное лицо Лары тоже озарено костром. Она сидит рядом с Зоей, Валеркой и Сережей, обхватив колени руками. При ее виде в груди у меня снова затягивается узел боли и ревности, но все же меня утешают недавние воспоминания об игре на органе, из которого я всеми четырьмя конечностями извлекал басовое завывание и божественные аккорды. Я лежу в одиночестве на своем спальном мешке метрах в десяти от костра.
Пытаясь вернуть ощущения от органных клавиш под пальцами, я закрываю глаза.
– Можно, я с тобой посижу? – слышу я голос Изабеллы.
Сама она еле видна в полумраке. Я сажусь и отодвигаюсь, чтобы освободить ей место на своем спальнике. Здесь, вдали от костра, трава вся мокрая от росы, и Изабелла забирается на спальный мешок с ногами, словно на плот в море. Тесниться не приходится, но мы сидим достаточно близко друг от друга для задушевного разговора. Желто-оранжевые контуры моих друзей в отсветах костра вдруг напоминают мне какую-то картину Караваджо. Спасибо Изабелле: раньше мне никогда бы не пришло в голову представлять моих друзей в виде живописи, а о Караваджо я до нее и слыхом не слыхал.
Еще немного попев, Дон передает гитару Сереже, а сам садится на его место между Ларой и CC. Я не сразу обнаруживаю лежащего на земле Петю: он по ту сторону костра от задумчивой СС, которая с каждым днем становится все менее и менее воинственной. Сегодня на ней черный спортивный костюм, пускай куда более изящный и обтягивающий, чем у Изабеллы, но еще совсем недавно немыслимый. Да, Изабелле Семеновне удалось изменить не только нас, но и свою коллегу-учительницу.
Неузнаваемо дружелюбная СС, поговорив с Петей, поворачивается к Дону и произносит нечто, заставляющее его засмеяться и даже, кажется, покраснеть. Господи, что за странные штуки происходят с нами в этой Прибалтике? Покрасневший Дон – это даже похлеще, чем СС в спортивном костюме. Или у него просто минутная слабость? Трудно понять в желтом свете костра.
– Все-таки орган – удивительная вещь. Он все преображает, правда? – говорит Изабелла непринужденно, словно мы начинаем очередную беседу во вторник в кафе «Кино».
– А вы так и планировали? – спрашиваю я. – Встречу с настоятелем, посещение собора, игру на органе?
– Конечно, нет. – Изабелла смотрит на костер, который отражается в ее выпуклых глазах, и улыбается.
Пение Сережи кажется отдаленным, как будто вокруг нашего собственного уголка выросли толстые стеклянные стены. Наверное, Изабелле Семеновне хочется выпить эспрессо и закурить, как обычно в кафе, размышляю я.
Костер вспыхивает и вдруг сразу тускнеет. Биолог Петя, он же лесной человек, завороженно смотревший на пламя, встает и подбрасывает в него три березовых полена и пучок сухих веток. Сырые поленья испускают густой дым, а веточки выбрасывают в воздух струю искр. Веток, нависших над поляной и костром, они не достигают, но лесной пожар нам все равно не грозит: слишком пропитались влагой и сами ветки, и листва. Подняв взгляд над летящими вверх искрами, я вижу над деревьями только волглую тьму.
Время позднее. Все песни спеты, все слова сказаны. Все бы давно пошли спать, если бы не чистое волшебство теплой ночи, не свежевыпавшая роса, не языки пламени. Дон с сигаретой в руке (все мы тут начали покуривать все более открыто) лежит рядом с явно помолодевшей СС. Необычно сосредоточенный Сережа и столь же необычно оживившийся Валерка отдыхают рядом с Ларой и Зоей. Все лежат на своих спальных мешках, словно на одноместных плотиках в море, созерцая костер.
И мы с Изабеллой все еще на собственном плоту, а лучше сказать – на островке. Я обхватил руками колени, она сидит, скрестив под собой ноги. Трава еще мокрая, поэтому мы остаемся рядом, наблюдая за остальными издалека. Мы начинаем разговор с мелочей, но островок располагает к откровенности. Уже далеко за полночь, а мы все не расходимся.
– Изабелла Семеновна, а почему у вас русская фамилия? – спрашиваю я.
– Дедушка сменил, еще до войны. – Помешкав, она добавляет: – Но это никакого значения не имеет. Я по паспорту все равно еврейка.
