– A я думал, что у вас мама, папа, бабушка или дедушка русские. Что вы еврейка, но записана русской. Идеальная еврейская невеста. Мама мне говорила…
– Я и не подозревала, что на меня такой спрос, – перебивает Изабелла с притворным негодованием. – Так что говорила твоя мама?
– Что русским девушкам не стоит доверять. Они нас
– Отличная философия для жизни в России! – хмыкает Изабелла.
– А меня еврейские девушки как-то не волнуют. Ни одна до сих пор не нравилась, – ляпаю я.
– Как приятно еврейской женщине такое услышать! – шутливое негодование моей учительницы набирает обороты.
– Извините, Изабелла Семеновна. Я имел в виду девушек, а не женщин, – сажусь я еще глубже в лужу.
Долгое неловкое молчание.
– Тебе ведь Лара нравится, верно? – наконец произносит Изабелла.
– Нравится. Мы с ней какое-то время встречались, – отвечаю я, вновь обретая уверенность в себе.
– Почему в прошедшем времени?
– Мы на днях расстались. В старом городе. Она меня бросила.
– Я по твоей игре на органе поняла, что у тебя что-то случилось.
Изабелла подбирает с земли веточку и начинает неторопливо отламывать от нее маленькие кусочки, бросая их в темноту.
– А каким образом?
– Ты играл с таким чувством… – Изабелла ломает свою веточку пополам.
– Ну да, но расстались мы не из-за чувств, так что орган тут ни при чем, – мне почему-то хочется доказать, что я неплохой органист.
– А из-за чего?
– Я ей начал рассказывать, как меня будут заваливать на устном экзамене в институт. И она мгновенно потеряла ко мне интерес. – Я замолкаю, чувствуя боль от едва зажившей раны.
– Как и следовало ожидать, – успокаивает меня Изабелла.
– Почему?
– Она, конечно, красавица, кто спорит, но ограниченная. Папаша у нее партийный деятель. Она никогда не станет переступать границ. – Непривычно холодные слова Изабеллы звучат как приговор.
– Мне еще никто так не нравился! – тихо стонаю я. – А говорить с ней у меня не выходит…
Снова неловкое молчание.
– Еще найдешь себе кого-нибудь, – рассудительно говорит Изабелла.
– И с ней можно будет разговаривать, как с вами?
Изабелла Семеновна не отвечает. Я сижу, всматриваясь во тьму. Костер почти потух. Ночной воздух влажен. Мои друзья больше не похожи на персонажей с картин: они двигаются как темные силуэты на черном фоне.
Кто-то говорит: «У кого есть фонарик?»
Загораются два фонарика. Прерывая наш разговор, они начинают отдаляться друг от друга в противоположных направлениях. По голосам ясно, что слева – мальчики, а справа – девочки. Что ж, в лесу удобств не имеется, приходится обходиться по старинке.
Лара, Зоя, Дон и Валерка теперь дружат вчетвером. Иногда к ним присоединяется Сережа, жертвуя ради этого обществом Святого Петьки или вашего покорного слуги. Днем эта четверка смешивается со всеми остальными, но вечером у нее своя жизнь, состоящая из ухода неизвестно куда и позднего возвращения. Пустая поллитра за палаткой свидетельствует, что несовершеннолетний Дон умеет добывать спиртное из воздуха не хуже моего непутевого кузена Мишки.
Вся эта деятельность заставляет меня ревновать, но не чрезмерно; после свиданий с Ларой я знаю, что она не позволит случиться ничему серьезному.
СС утратила все свои армейские повадки. Хоть спортивные рейтузы сидят на ней, как влитые, а блузка по-прежнему туго облегает тело, СС больше не похожа на грозную фурию, как раньше, а напоминает блондинку-соблазнительницу из бессмертной «Бриллиантовой руки». Особенно рядом с полненькой Изабеллой, которую никак не назовешь соблазнительницей, во всяком случае, в традиционном смысле слова. СС явно – и успешно – работает над изменением своего образа. Ее внимание стало нравиться Дону, который поначалу ее побаивался. Да и нам хорошо: поскольку СС не отваживается открыто ругать Дона за курение, мы тоже в этом смысле порядочно обнаглели.
A мы с Изабеллой проводим большую часть времени вместе, хотя частенько и на людях. Доверие, которое возникло между нами в ту ночь в сыром лесу, никуда не исчезло. Мы остались родственными душами.
Я всегда помню о ее присутствии. Собственно, и раньше так было, ведь она моя учительница. Но сейчас все по-иному. У меня в голове снова включился радар, который постоянно сообщает мне, насколько близко она от меня находится. С Ларой он тоже имелся, a еще раньше – в Доме творчества. С Ларой он работал на чистых нервах и с высоким разрешением. Этот попроще, как в игровых автоматах для гонок. Зеленый свет – далеко, желтый – рядом, оранжевый – совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. На экскурсиях мы окружены остальными, а потом начинаем от них отрываться, все дальше и дольше. Посмотреть на икону в церкви (что занимает три минуты), на близлежащую часовню (пятнадцать минут), на монастырскую стену у реки (один час).
– Изабелла Семеновна, – говорю я, когда мы гуляем по какой-то знаменитой православной церкви (повернувшись спиной к фарфоровой Ларе и всем остальным), – разве это не замечательная икона?
