–
Все это кажется мне совершенно естественным. Почему бы не любоваться произведениями искусства со своей учительницей во время школьной экскурсии? Никаких недоумевающих взглядов я не замечаю (ну, был тот господин в шикарной дубленке, но я о нем давно забыл). Учительница и ученик могут смотреть на иконы, не так ли? Беспокоит меня только одно: не подумают ли мои друзья, что я слишком подлизываюсь к нашей учительнице?
Чтобы взглянут правде в глаза, я постоянно спрашиваю себя: ты не слишком подлизываешься к Изабелле Семеновне, юное дарование?
Нет не слишком. Я просто люблю гуманитарные науки и искусство.
После еще нескольких дней в музеях и церквях, и ночей то в школьных физкультурных залах, то в общедоступных лесах мы прибываем в конечный пункт назначения. Это усадьба Пушкина, величайшего и самого непереводимого поэта империи, который, по сути, создал наш язык, а затем погиб на дуэли из-за жены, фаворитки царя. Каждый ряд великих писателей, украшающих стены классных комнат в любой точке страны, начинается с его портрета слева.
После еще одной ночевки в близлежащем лесу мы отправимся на автобусе обратно в древний город, полный старых церквей со скамейками и c подушками для старушек, а затем на ночном поезде домой.
Усадьба называется Михайловское. Скромный, затерянный в глуши дом. Идеальное место для ссылки, в которой когда-то побывал поэт. Проселочная дорога километра в полтора от одноименного села к усадьбе пролегает между полями и лесом по ровной местности, изгибаясь вправо, а потом идет в гору. Знаменитый дом стоит на холме с видом на петляющую реку в окружении бесконечных зеленых лугов. Старая ветряная мельница, древний дуб и замшелый каменный крест поблизости увековечены поэтом сто пятьдесят лет назад. Если и существует русский пейзаж в его самом чистом и прекрасном воплощении, то вот он и есть.
День клонится к вечеру. Мы идем по сухой, пыльной дороге, сгибаясь под тяжестью выцветших рюкзаков когда-то защитного цвета. Вид у нас, должно быть, сиротский, но мы этого не подозреваем. Мы счастливы. Хорошо после чужой Прибалтики с ее соборами, Рапунцелями и дорогами, посыпанными белой щебенкой, снова оказаться в империи как таковой и брести по такому привычному грунтовому проселку. До сих пор мы даже не понимали, как тоскуем по дому. Необычно жаркое июньское солнце, зеленеющие поля клевера, неряшливая дорога грязно-песочного цвета, уютные леса по правую руку. Выбрали место для палаток у небольшого ручья, мы вернемся к нему вечером.
В усадьбе ни души, кроме старушки-смотрительницы. Поскольку мы единственные посетители, то завтра из села для нас вызовут экскурсовода. Оставив рюкзаки в конторе, мы рассеиваемся по усадьбе. Ларина четверка идет к реке, СС и остальные решают прогуляться по дому, а мы с Изабеллой отправляемся к ажурному белому мостику, названному в честь одной из многочисленных возлюбленных нашего поэта. Он ведет через пруд, полный кувшинок и водяных лилий, к старой липовой роще, названной в честь еще одного предмета поэтической страсти.
В честь Натальи, жены поэта, не названо ничего. Официальное литературоведение уже вынесло ей свой приговор: мужа она не понимала, по собственной дурости флиртовала не только с царем, что было неизбежно, но и со всякими подонками при дворе, в том числе и с тем, который впоследствии убьет Пушкина на дуэли выстрелом в живот.
Разговаривая с Изабеллой на мосту, я по благоговейному тону ее понимаю, что, будь она на месте Натальи, она знала бы цену коварным придворным, во всем бы разобралась, и муж ее, великий поэт, не погиб бы бессмысленной смертью, защищая сомнительную честь жены.
До заката еще далеко: в июне солнце в этих широтах садится не раньше десяти вечера. Но в пять часов усадьба все равно закрывается, и мы возвращаемся со своим рюкзаками к выбранному раньше месту у ручья. Ритуал установки палаток за время похода доведен до совершенства. Самодельные колышки мы нарубаем из стволов маленьких сухих деревьев. Выстилаем палатки лапником для мягкости и тепла. Кипятим воду в гигантском котле, который две недели назад сиял, а теперь стал жирным и антрацитово-черным.
После двух недель в дороге мы устали. Мы заканчиваем наш скромный ужин из китайской свиной тушенки с отечественной вермишелью быстрее, чем обычно, и тихо устраиваемся у костра. Над узкой рыжей полоской, оставленной заходящим солнцем, синеет василькового цвета небо. На сухой и теплой траве можно сидеть без всяких спальных мешков.
