Справа от меня Изабелла Семеновна обсуждает со Святым Петькой дуэль поэта. Слева почти одомашненная СС беседует с Доном, уставившимся в землю. Он выглядит более кротким, чем обычно, но то и дело кидает на СС и ее обтягивающие рейтузы свои фирменные пронзительные взгляды. А СС, должно быть, утомилась от своей новой роли, думаю я. Ей никогда не приходилось ни таскать тяжелого рюкзака, ни сближаться со своими учениками, тем более с грозным Доном.
Будто читая мои мысли, СС встает, желает всем спокойной ночи и удаляется в палатку. Лара и остальные следуют ее примеру, но я знаю, что где-то через час кое-кто из них появится снова, чтобы отправиться в лес или в село в поисках выпивки.
Уходит и Петя. Мы с Изабеллой остаемся у костра вдвоем. Вечерняя звезда вот-вот опустится за сине-оранжевый горизонт. Восходит луна.
– Пойдем к ветряной мельнице, – говорит Изабелла, вставая. И мы идем к дороге, которая в лунном свете выглядит серой. Помолчав, моя учительница продолжает речь о Пушкине.
– У него была нелегкая жизнь. В Михайловском он от всего скрывался – от двора, от кредиторов, от жены, наконец. Здесь он чувствовал себя счастливым. Гулял по этой самой дороге, на мельницу смотрел, на речку. Писал. Представляешь? Мы с тобой, может быть, повторяем сейчас его шаги, Саша. И еще о нем тут во время ссылки заботилась няня. Она ему была лучше матери.
– Изабелла Семеновна, а почему он женился на этой пустышке Наталье? Ничего, кроме страданий, от нее не получил. Немудрено, что он влюблялся в кого ни попадя и, наверное, изменял жене с ними всеми.
В ушах у меня при этом звенит урок житейской мудрости, полученный от папы: «Люди изменяют друг другу по многим причинам, но пока никто не страдает, ничего страшного».
– Ну, не со всеми, только с некоторыми, – говорит Изабелла, когда мы добираемся до крутого холма посреди лугов и садимся на его травянистом гребне. В реке внизу отражается луна и двухцветный горизонт. Безветренно. Наш разговор сопровождается музыкой ночи: стрекотанием кузнечиков, жужжанием комаров, изредка – совиным уханьем.
– Почитай его дневники, – говорит Изабелла.
– Он там пишет, почему женился на Наталье?
– Она была известной красавицей, совершенно недоступной… Ну и отравила ему жизнь. С известными красавицами так часто бывает.
Мы молчим, созерцая невероятный вид с холма. Интересно, отравила бы мне жизнь красавица Лара? Или Святому Петьке, или Валерке, или любому, кто бы ей увлекся? А может, и мама медленно отравляет жизнь папе?
Изабелла тоже погружена в свои мысли. В белках ее больших глаз отражается рассеянный лунный свет. Должно быть, она думает о собственном браке.
Еще с первого раза у нее в гостях мне было интересно, как они живут с Давидом. Вели они себя друг с другом не слишком ласково, за тот волшебный вечер с грузинским бардом Давид ни разу не улыбнулся. Кто кому отравляет жизнь – она ему или он ей? Может ли мужчина отравлять жизнь женщине?
– Похоже, что люди связываются с супругами, которые отравляют им жизнь, просто по недомыслию. Не знаю, может, и с моими родителями произошло то же самое. А с вами?
Вопрос, конечно, настолько личный, что ученик не имеет права задавать его учителю ни в какой ситуации, даже в кафе «Кино». Но здесь, на вершине затерянного холма над рекой, среди ночи, он почему-то звучит естественно.
– Нет, конечно. Просто мы были молодые, – бесстрастно отвечает Изабелла Семеновна и лезет в карман пиджака за сигаретами, забыв, что не взяла их с собой. Она почесывает нос и быстро моргает своими большими глазами, наверное, вспоминая, какой она была в двадцать один год. – Мы встречались в институте и расстались, а несколько лет спустя случайно встретились на Черном море и начали ладить друг с другом лучше. Я и подумала, что это судьба. Почему бы и не он? Мы поженились, у меня родились дочери, вот и все.
Я ложусь на склон, свесив ноги с утеса. Изабелла сидит, вспоминая. Голова моя достаточно высоко, чтобы полностью видеть и реку, и сине-оранжевый горизонт.
– То есть особой влюбленности у вас не было. А у Давида?
– Тоже нет, – тихо смеется Изабелла. – Взяли и поженились. Так уж получилось.
– Вы ведь не так много времени проводите вместе? – спрашиваю я, снова вспоминая о ее квартире.
– Мы никогда не были неразлучны, как некоторые пары, – отвечает она, – но в прошлом году, с этим литературным кружком, как-то еще отдалились друг от друга.
– Он никогда не присоединяется к нам по выходным, как некоторые ваши друзья, – отмечаю я, обдумав ее слова.
– Он чувствует себя неловко с детьми.
– Мы уже не дети! – протестую я.
– Думаю, ему хорошо только с очень умными взрослыми, вроде друзей-математиков. С ними он и проводит время, а я вольна заниматься чем угодно. – Изабелла вздыхает. – Впрочем, ему не слишком нравится, что я так увлечена работой с твоим классом.
Я молчу. Я уже жалею, что вообще спросил ее о личной жизни. Но раз уж мы завели об этом разговор, выбора нет, остается только продолжать.
– Я об этом думал. А он не просил вас перестать?
– Гордость не позволяла. К тому же он знал, что я бы не послушалась.
