Играет великий пианист резко и напористо, как и подобает настоящему мужчине. При каждом аккорде он выпячивает нижнюю челюсть, словно намеревается вгрызться в клавиатуру и унести ее кусок в зубах. Кажется, что клавиши едва выдерживают сокрушительные удары его мясистых пальцев. Когда музыка заканчивается, и звук последнего аккорда медленно растворяется в пушистой тишине, слушатели, как и положено, на миг застывают в безмолвном потрясении. Великий пианист поднимается и раскланивается. Аудитория взрывается аплодисментами, а он мелкими шажками влачит свой существенный живот к двери, из которой появился. От его агрессивной мужественности не осталось и следа.
– Ну что, разве это не
Мы спускаемся по лестнице вместе с гудящей толпой слушателей, расслабившиеся, будто после двух часов в бане.
– Спорить не буду, однако ну и походочка у твоего гения! – поддразниваю его я. – Челюсть квадратная, игра бульдожья, или бульдозерная, если угодно, а семенит, как гимназистка. Он что, не понимает, что выглядит смехотворно?
Игорь с блондинкой, хмыкнув, обмениваются неловкими знающими взглядами, в которых написано: «Стоит ли откровенничать с этим наглым недорослем?» Мы добираемся до фойе, где батальон гардеробного обслуживания почти мгновенно приносит наши пальто – прекрасное завершение идеального концерта!
– Потом обсудим, – говорит Игорь и не без ехидства добавляет: – А кто тебе сказал, что он
На улице толпа, вытекая из консерватории, разделяется на три потока, направляющихся к соседним станциям метро. Время прощаться. Молодая блондинка что-то неслышно шепчет Игорю, тот грустнеет и виновато качает головой. Вид у его спутницы недовольный.
– Подожди, Саша. – Игорь за руку отводит девушку в сторону.
Я слишком поглощен воспоминаниями об игре великого пианиста и его походке в невидимом кимоно, чтобы меня волновали их проблемы. Так что, из вежливости отвернувшись, я скольжу взглядом по толпе, делая мысленные снимки примечательных персонажей.
Надежды мои обмануты – ничего особенного на глаза не попадается. Я оборачиваюсь к Игорю и его подруге. Пахнет жареным: девушка уже выглядит не умиротворенной, как сразу после концерта, а сердитой, Игорь тоже на глазах теряет остатки праздничного настроения. Его спутница говорит так громко, что до меня доносятся обрывки ее фраз.
– Ты же обещал! Я не могу больше… Я не хочу жить в стране, где любой подонок может сломать мне жизнь доносом в КГБ. Я не хочу, чтобы мои дети здесь выросли!
Дальше следует что-то не очень понятное:
– Делай что хочешь, а я подаю документы на выезд! – Она поворачивается, собираясь уходить.
Не стесняясь моего взгляда, Игорь пытается удержать девушку за руку, она отталкивает его и серая кроличья шапка падает с ее головы на землю. Игорь спасает шапку, нежно возвращает ее на законное место и наклоняется, чтобы поцеловать свою подругу.
– Даже не думай! – обрывает его она. – Едешь ты со мной или нет, ноги моей больше в этой стране не будет!
Она поворачивается и резкими шагами топает прочь.
Игорь стоит, как бы убитый горем, хотя, видимо, не настолько, чтобы подавать документы на выезд. Его обезьянье лицо на мгновение искажается болезненной судорогой. Однако, заметив мой недоуменный взгляд, он берет себя в руки, пожимает плечами и выглядит слегка смущенным. А мне приходит в голову, что еще один урок житейской мудрости, касающийся супружеских измен, мне в данный момент совершенно ни к чему.
– Она требует, чтобы я бросил Иру и эмигрировал, – скорбно говорит Игорь.
Впрочем, врожденное добродушие тут же заставляет его улыбнуться. Мы идем на станцию метро «Площадь Революции» рядом с музеем той же революции и двумя старорежимными достопримечательностями: самым большим универмагом в столице и громоздкой, но изящной гостиницей в стиле модерн.
– Угу, – говорю я, чтобы заполнить паузу.
Вестибюль метро похож на египетский храм с прямоугольными колоннами из красно-черного гранита. Когда мы мешкаем перед турникетами в поисках пятикопеечных монет, метрах в пяти от нас вдруг распахивается дверь фанерной милицейской кабинки, из тех, что стоят у входа на каждую станцию и выкрашены в неприметный серый цвет, как военные корабли. Обычно их двери открыты, и за ними можно увидеть двух не очень трезвых дежурных милиционеров, сидящих за столом перед стаканами с загадочной бесцветной жидкостью.
На этот раз, однако, двое крепких дежурных заняты жестоким избиением какого-то незадачливого толстяка. Они повернуты к нам спиной. Бедняга пытается закрыть руками разбитое в кровь лицо, но иного сопротивления не оказывает, даже не стонет. Бежать ему, правда, некуда: милиционеры надежно преграждают путь к двери. Я невольно вспоминаю смирившегося со своей участью петуха, висевшего вниз головой, и его огромный мигающий глаз.
