– Ты… Даже не знаю, что сказать! – получаю я в ответ. – Вы так часто видитесь, будто она в тебя влюблена! В ребенка! Может, она и умнее всех на свете. Может, она и ходила бы в подружках у всяких Толстых и Достоевских. Но с ней точно что-то не так. Хочется еще одного ребенка? Так заведи своего, кто тебе мешает!
После этой филиппики я все равно по вторникам продолжаю встречаться с Изабеллой после ее вечерней школы, отрывая драгоценное время от подготовки к вступительным экзаменам. Сегодня среда. Закрывшись в своей комнате, я пытаюсь разобраться в головоломной задаче по электромагнетизму из учебника, принесенного моим репетитором, одновременно пытаясь выбросить из головы отголоски вчерашнего спора о том, можно ли наслаждаться великой музыкой, написанной омерзительным человеком, в данном случае – Вагнером.
Раздавшийся телефонный звонок я пропускаю мимо ушей: скорее всего, звонит кто-то из маминых подружек. Но мама стучит в дверь, сообщает, что меня спрашивает какой-то мужчина, и возвращается в большую комнату смотреть с папой фигурное катание.
Звонящий не представился, а спрашивать мама не стала. Дело обычное – все вокруг небезосновательно верят, что телефонные разговоры прослушиваются компетентными органами.
– Добрый вечер, юное дарование, – слышу я бодрый голос Игоря. – Я не помешал? У твоей мамы какой-то расстроенный голос. Слушай, может, мне зайти к вам как-нибудь, продемонстрировать твоим, что я не извращенец и не педофил? А?
Много воды утекло с нашего разговора с Изабеллой о «Дневной красавице» под пристальным взглядом господина в дубленке. Мне не нужно спрашивать Игоря, кто такие извращенцы и почему мои родители должны своими глазами убедиться, что мой старший друг к ним не принадлежит. Про педофилов я тоже не спрашиваю. Кто-то уже успел объяснить мне (должно быть, на пропахшей мусором лестничной клетке, под пару мерзавчиков водки), что педофилы – это мужчины, которые растлевают маленьких девочек. Поскольку я никаким боком не маленькая девочка, бояться их мне не приходится.
– Слушай, у меня есть лишний билет на великого пианиста в пятницу. Хочешь? – Голос Игоря дрожит от восторга. – Он играет для отечественной публики всего раз в год.
– А как же Ира? – спрашиваю я из чистой вежливости.
– Я же тебе говорил, что фортепианные концерты не по ее части, – уверенно отвечает он.
– Конечно, пойду. Мог бы и не спрашивать!
Я делюсь своей радостью с родителями. Игорь не прав: извращенцы и педофилы их волнуют мало. А вот зависть – другое дело. К классической музыке они равнодушны, однако знают из телевизора, что великий пианист – лучший в мире. Соответственно, билеты на его концерты (как черная икра, импортные шмотки и поездки за границу) достаются только избранным. В отличие от выступления легендарного барда, в концерте великого пианиста нет ничего крамольного. Родители в восторге, и акции Игоря растут.
Вечером в пятницу на улице совсем тепло, чуть ниже нуля. Большая редкость для нашей бесконечной и суровой зимы. Чуть ли не от самого выхода из метро до дверей консерватории выстроилась толпа охотников за лишними билетами. У входа стоит бронзовый памятник: сидящий в кресле Чайковский дирижирует невидимым оркестром, словно регулировщик уличного движения. Игорь появляется в компании блондинки лет двадцати, в голубом пальто и серой кроличьей шапке. Нос у нее тоненький, щеки неожиданно пухлые, глаза под цвет пальто. Игорь гораздо выше ее ростом – как у нас с Изабеллой.
Когда я подхожу, Игорь фыркает что-то в ответ на слова девушки. С широкой улыбкой он представляет нас друг другу. Значит, ему удалось достать не два, а целых три билета, заметим, на соседние места в партере! Осознавая всю важность лицезрения великого пианиста, мы заходим внутрь и сдаем пальто в гигантский гардероб, где работает целый батальон женщин неопределенного возраста в форменных черных платьях.
Гардероб бесстыдно великолепен. Сияющие одежные крючки за деревянным барьером тянутся вдоль всего фойе. Их ровно столько же, сколько мест в концертном зале – и немудрено, зимой без пальто никто не обойдется. Через пару минут, вручив нашу одежду суровой тетке с крашенными хной волосами, мы уже медленно поднимаемся по беломраморной лестнице к нашим местам в десятом ряду, полученным Игорем сегодня от великого пианиста. Мы сплетничаем: и о нем, и о не столь великих исполнителях, и о прочих занимательных личностях. Востроносая девица улыбается Игорю. «Ира, Ира, – думаю я, – какого же чертовского удовольствия ты лишаешься!»
Великий пианист передвигается по сцене мелкими шагами, будто одет в невидимое кимоно. Живот у него внушительный, руки безвольно свисают по бокам, седая голова почти совсем облысела, на щеках жиденькие бакенбарды, а квадратная нижняя челюсть сильно выдается вперед, словно у боксера или дальнобойщика.
