Я возвращаюсь в спальню. Стою у кровати, смотрю на Таранова. Влад спит на боку, рукой подперев щеку. Вглядываюсь в каждую черточку его лица. Такой красивый. Ресницы длинные, губы приоткрыты. Щека чуть впалая. На виске – слабая пульсация вены. Рисунки, которые поначалу казались дикими, не подходящими, – сейчас я не воспринимаю его без них.
Он ведь такой умный, черт возьми. Такой яркий, сильный. Успешный. Настоящий. И все это время он жил с этим диагнозом. Ни словом, ни взглядом – не выдал, что он неизлечимый.
Вспоминаю тот приступ после секса на собеседовании. Как Таранов побледнел, как схватился за край стола, как на секунду исчез из настоящего. А потом вернулся и вел себя так, будто ничего не произошло. Я тогда тоже испугалась за него. Но не так, как сейчас.
Сейчас этот страх имеет форму. Он пахнет швейцарским воздухом и словами из бумаги: «неблагоприятный», «неэффективна», «право уйти», «завещание». Я вижу эти строки перед глазами, даже когда закрываю их.
Влад шевелится, брови слегка сдвигаются, но он не просыпается. Ему снятся сны, а я сажусь рядом и думаю – что в нем будто тикает что-то страшное. Неизбежное. Мина замедленного действия. Кто-то запустил часы – и они отсчитывают не просто время, а его остатки. И все это – под его кожей. Тик. Тик. Тик. Мне хочется заткнуть уши, но это внутри него.
Нет, не укладывается в голове…
Мне хочется кричать. Разбить этот город, эту ночь, эту судьбу, что сводит и отнимает. Но я просто сижу и смотрю на него. Молча. Руки подрагивают, губы дрожат, щеки влажные. А внутри – страх. Кажется: если он уйдет, я не переживу.
И так отчетливо это понимаю, что не готова терять его. Ни сейчас. Ни потом. Никогда. Только как начать этот разговор?.. Потому что смотреть на него и делать вид, что ничего не происходит, и я ничего не знаю, – больше не выйдет. Рано или поздно я себя выдам.
И хочется прямо сейчас – встряхнуть его за плечо, показать бумаги и кричать ему, что он из ума выжил. Что нельзя так.
Но кто я такая? Имею на это право? Никакого.
Долго так сижу, спохватываюсь, когда начинает светать. Смотрю на часы – и ужасаюсь. Я вообще, считай, не спала. И смысла ложиться уже нет.
Наклоняюсь, целую его в щеку, смотрю на красивое лицо еще раз. Спит. Такой… мирный. Как будто не он решает умирать.
Провожу пальцами по плечу – едва, почти не касаясь. А потом вызываю такси. Быстро. Не раздумывая. Просто жму на кнопку, пока еще могу удержаться от того, чтобы не вернуться к нему под одеяло. Рядом быть хочется до одури. Но уже скоро будить Алису, везти в сад, бежать на работу. Никто за меня этого не сделает.
Через пару секунд приходит уведомление, машина уже у подъезда. Я выхожу почти на цыпочках, собираю волосы, накидываю куртку. Пульс гудит в висках. Сердце ноет, и внутри будто кто-то поставил на паузу все: и чувства, и мысли, и способность дышать ровно. Мне хочется стереть себе память. Не видеть этих чертовых бумаг.
Дома быстро умываюсь, переодеваюсь, собираю Алисин рюкзачок. На автомате. Ничего почти не соображаю – все как во сне. Отвожу дочку в сад, целую в макушку, говорю, что вечером мы обязательно сделаем вкусные сырники. А потом еду на работу.
Пью двойной капучино и сажусь за бумаги, пытаюсь вникнуть в написанное, но все равно через час ловлю себя на том, что читаю одну и ту же строку пятый раз подряд. И ни фига не понимаю. Виолетта звонит из приемной, чтобы я взяла еще документы, которые передал Таранов.
Меня слегка шатает, когда я встаю. Видимо, кофе еще не подействовал.
– Привет, – улыбается Виолетта и кладет передо мной стопку папок. Смотрит на меня внимательно: – Ты сегодня какая-то вся… разбитая. Все в порядке?
– Просто плохо спала. Утро было скомканным, – отмахиваюсь. – Все нормально.
В этот момент из кабинета выходит Влад. Как обычно: уверенный, собранный, с планшетом в руках. Встречается со мной взглядом – и тело моментально сводит, как от удара током.
– Доброе утро, Татьяна, – бросает он коротко, проходя мимо. Даже не притормаживает. Будто ничего и не было между нами ночью. Ни признаний. Ни страсти. Ни секса без защиты. Ни этих чертовых бумаг с диагнозом. Ничего.
Отвожу взгляд от его спины, удаляющейся по коридору, забираю папки и возвращаюсь в свой кабинет. Потому что если сейчас не соберусь – развалюсь на части окончательно.
Я почти втягиваюсь в работу, заставляю себя не думать о Таранове… и тут звонит телефон.
Смотрю на дисплей и нервно закрываю глаза. Только Толи сейчас не хватало. Как же вовремя. Как похмелье от дешевого вина. Отвечаю автоматически, хотя внутри – одно сплошное раздражение. Он наверняка попросит о встрече и разговоре, а у меня на это нет желания.
– Привет, – льется его бодрый голос из динамика. – Ты как? Втянулась в работу? А то у тебя же всегда потом голова пару дней гудит после поезда.
– Все хорошо, – отвечаю сдержанно.
– А Алиса как?
– И с Алисой тоже все хорошо.
Толю будто и впрямь как подменили. Не знаю, кого за это благодарить, но если бы он продолжил строить козни, и эти документы с диагнозом Таранова, которые я ночью нашла… В общем, все разом я бы не потянула.
