Потом вроде отошел. Реабилитация, препараты, и стало полегче. Я окреп, почитал про диагноз, природное упрямство и эта черта борца взяли верх. Думаю, ну похуй, сейчас все преодолею. Время нужно – и все. А время шло, а приступы становились все сильнее.
Врач, другой, третий – прогнозы как один: ни фига не обнадеживающие. Сначала хер забил. Ну типа – сколько протяну, столько протяну. А потом – серия приступов. Я на несколько месяцев выпадаю из жизни. Через полгода – повтор.
У меня даже была попытка суицида. Ну, как попытка… громко сказано. Стоял, курил на крыше. И в какой-то момент захотелось все это закончить. Это и стало переломной точкой. Закончить – я всегда успею. А многое еще не успел. Не помог Савчуку выиграть пару дел, где-то сам накосячил, что-то по эмоциям не добрал… это бы тоже поправить.
Полпачки сигарет на той крыше выкурил – и ушел. Вечером открыл заметки в телефоне – и, как во всех этих дурацких мелодрамах, начал писать сто желаний. Но столько даже не набралось, представляешь? И пятидесяти не было. А добрую половину из того, что написал, я мог исполнить за неделю.
В общем, закончилось все еще одним походом к врачу. К самому лучшему, в Москве. Мы к тому времени уже вернулись в Россию, а до этого я жил за границей. И никому ничего не говорил. Начал изучать все, ловя приступы и по пути закрывая желания из списка. Так и добрался до самого главного – умереть не в муках, не овощем, и не испытывая боли.
– И сколько желаний еще осталось?
– Одно никогда не исполнится.
– Какое?
Влад не торопится отвечать.
– Что за желание? – настаиваю я.
– Банальное, Татьяна. То, что у тебя уже было и в чем ты, думаю, на данный момент не нуждаешься.
– Семья?
Он кивает.
Хочется его обозвать, ударить. А, впрочем, почему нет? Он на своей крыше уже стоял. А я – нет. У меня это все впервые. И чувства такие – тоже. Я думала, Толю люблю, но то был, скорее всего, страх одиночества. Или я не знаю что. Но мне так больно от его измены не было, как сейчас – от слов Таранова. И от осознания, что он это всерьез. Что это не шутки. Что обратного пути нет.
– Это бессердечно с твоей стороны. Я… Я против.
Таранов тушит сигарету, встает. Подходит и кладет руку мне на затылок. Смотрит в глаза.
– А не бессердечно – обрекать другого на муку?
Не знаю, что ответить. Да и слов нет. Только слезы и выворачивающая внутренности боль.
Повиснуть бы на чьем-то плече и рыдать. Но рыдать на его плече – наверное, как-то неправильно…
– Ну что ты предлагаешь, Тань? Обузой для тебя стать? И однажды умереть на твоих глазах и на глазах твоей дочери? Я не смогу так. Я по-другому привык. Быть сильным, быть на ногах, быть поддержкой, решать задачи.
Больно… Выть хочется, как больно. Мне даже кажется, я его ненавижу в это мгновение.
– Я ничего тебе не обещал, малыш. Не надо плакать, – вытирает пальцем слезы с моих щек. – Время еще есть. Ты теперь знаешь правду и можешь выбирать: остаться, приняв мой выбор, или уйти. Я свой сделал. И изменению он не подлежит.
– Тебе не адвокатом надо было становиться, а судьей. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Так?
Опускает руки. И смотрит. Смотрит… Я вижу, я чувствую, что ему тоже больно в этот момент. Что он, вероятно, хотел бы другое что-то сказать. Но… не скажет.
А мне надо время. Потому что мне потом с этим всем жить. А получится ли? Сомневаюсь. Слишком глубоко въелся. Под кожу.
И я действительно думаю поддаться порыву и уйти, выпить ту таблетку. Но что потом? Вдруг захочу вернуться? Вдруг буду жалеть до конца своих дней, что не осталась? Да и с какой стати я должна плакать где-то на стороне, у подруги на плече? Он же такой самостоятельный, решительный. Свою боль вынес – пусть и еще одну возьмет на плечи. Потому что я не такая сильная, как он. И не хочу ей быть. Я с ним хочу быть.
Слезы льются безостановочно. Ноги слабеют. Я протягиваю к нему руки, хватаюсь за него, обнимаю и плачу. Навзрыд. Потому что не хочу его отпускать. Потому что нашла то, что искала. Да я даже не искала – судьба сама свела. А теперь отбирает. И это несправедливо. Несправедливо!
– Ты рвешь мне душу в клочья, Тань… Перестань… – просит он.
– Нет, – всхлипываю я. – У тебя ее нет. Нет, нет, – шепчу, задыхаясь и давясь слезами.
Он гладит меня по голове, кажется, целует в макушку, а потом сжимает в своих объятиях, будто может таким образом остановить поток слез и агонию боли.
А когда понимает, что я не сдаюсь – целует. Порочно, грязно, страстно – как он умеет. Пытается сместить фокус внимания и выбирает правильную тактику. Но это все временно. Ту дыру, что образовалась – ничто больше не заполнит.
Выбор он мне представил, как же. Остаться или уйти. А по мне – нет его у меня. Потому что больно будет при любом раскладе. Но я теперь, как и он, с огромным списком желаний. Пунктов там явно больше ста и все – как один повторяются: хочу, чтобы Таранов жил. И был со мной рядом.
Просыпаюсь от того, что мне жарко. Рука Таранова лежит на моей талии, будто он даже во сне меня не отпускает. Или его так тронули мои слёзы?
