Пытаясь заручиться поддержкой своих интересов со стороны Петербурга, Мустье, уже в качестве министра иностранных дел, разработал проект реформ, который предусматривал оказание совместно с Россией содействия Турции при сохранении её целостности в проведении преобразований в христианских провинциях.
Этот проект Горчаков направляет Игнатьеву для того, чтобы посол высказал по нему свои соображения.
Николай Павлович ответил, что документ француза базируется на националистических идеях «младотурок» и «новых османов», предусматривающих ассимиляцию славянского населения или его «слияние», а фактически «поглощение» мусульманами. Проведение такой реформы было бы химерой. Поскольку она не учитывала реального положения дел и отвергала принцип национальной автономии. Предложения Мустье повторяли принятый турками указ, который называется хатт-и-хумаюн. Предлагаемое участие христианских народов в высших органах власти Османской империи не соответствовало количественному составу населения. Невозможно также, считал Игнатьев, формировать из христиан военные соединения, возглавляемые турецкими офицерами, и морскую службу под началом французов и англичан.
Николай Павлович прозондировал отношение других послов к проекту Мустье.
Чувство разочарования вызвало у него их единодушное согласие с французским проектом, а фактически – проявленную ими полную индифферентность к острейшей проблеме – к невыносимому положения христианских народов под гнётом турок.
Из этого Игнатьев сделал вывод, что послы получили соответствующие указания своих правительств.
Он сообщает в министерство, что рассчитывать на какое-либо содействие Англии, Австро-Венгрии, Германии и, разумеется, Франции в переговорах с турецкими властями не приходится.
Нужно сосредоточиться на том, чтобы постараться самим убедить турецкую сторону в необходимости самоуправления в провинциях. Местные органы власти должны формироваться на основе пропорционального представительства всех национальностей.
Одним из принципиальных моментов его предложений было восстановление православных и армянских церквей и создание болгарской церкви, а также обеспечение самостоятельности христианских школ и широкого участия христианского населения в судебной системе.
К своей записки в МИД Игнатьев для усиления аргументации приложил депешу консула в Адрианополе Константина Леонтьева, в которой выражалась надежда болгарского населения на помощь России в уравнении прав христиан с мусульманами.
Настойчивость Игнатьева возымела результат.
Под влиянием его информации Горчаков приходит к убеждению, что надежды на возможное взаимодействие с Францией по урегулированию вспыхнувшего конфликта между христианским населением и властями Турции оказались напрасными.
Светлейший князь приглашает к себе директора Азиатского департамента и диктует ему телеграмму послу в Константинополе.
– Мы слишком расходимся с Парижем в понимании сути реформ.
Канцлер сделал паузу. Дождался, когда Стремоухов закончит записывать за ним. Протёр батистовым платком стёкла пенсне и решительной интонацией, словно убеждал, как будто бы присутствующего при этом Николая Павловича, продолжил:
– У нас на первом плане – выгоды и будущность христиан, а у Франции – упрочение турецкого владычества, но исключительно под её влиянием.
Закончив диктовать, князь уже мягким тоном проговорил:
– Извольте направить депешу срочно с поручением послу провести переговоры с министром Фуад-пашой и твёрдо выразить позицию его императорского величества о необходимости эффективного, серьёзного и гарантированного улучшения положения христиан и обеспечения их безопасности, отмены репрессий, полного соблюдения законности и гуманности.
Раскланявшись, Петр Николаевич Стремоухов направился выполнять поручение Горчакова.
Он отметил про себя: «Князь по-прежнему не называет посла по имени и отчеству, ни его фамилии. Значит, он всё ещё продолжает опасаться его, как бы государь не назначил Игнатьева своим канцлером».
А такие опасения возникли у стареющего Александра Михайловича ещё в ту пору, когда Игнатьев был директором Азиатского департамента. Причём на эту должность он был назначен благодаря настоятельной просьбе самого Горчакова после триумфального успеха Игнатьева во время его миссии в Китае, где он в результате труднейших переговоров проявил блестящий талант дипломата и добился заключения Пекинского договора (
По этому договору были признаны заключенные двумя годами ранее Тяньцзиньский и Айгунский договоры между двумя государствами, урегулированы пограничные споры и к России навечно отошли земли на Дальнем Востоке, равные по площади четырём территориям Франции. Довольно скоро в новой должности Игнатьев проявил твёрдость характера, что не очень импонировало самолюбивому канцлеру.
Игнатьеву благоволил император, чьим крестником был Николай Павлович. Александр II считался с мнением Игнатьева, зная его беспредельную преданность трону, энергичность и умение находить убедительные аргументы в доказательстве своей позиции.
