– Помолчи, Тимофей, – брови Мадины сдвинулись. – Хорошо. Будь, по-твоему, Добрыня Никитич. Потолкуем с тобой, но – с условием: едем в Толучеево. Мне сперва встретиться надо с теми, кто меня там ждет, а то родня моя в Триозерье с ума сойдет, не ведая, что со мной по дороге сталось. Там я сама и решу, как теперь быть да что делать…
Отдаленные птичьи крики, похожие на воронье карканье, раздались внезапно. Приближались они стремительно, становясь всё резче и оглушительнее. Мадина осеклась, не договорив. Тимофей и русичи тоже встревоженно, с недоумением заозирались, вглядываясь в темноту между деревьями.
Лес застонал. По верхушкам елей прокатился гул, и из чащи ударило тугим холодным порывом ветра, который заставил людей задохнуться и вскинуть руки к лицам. Пламя в костре затрепетало и пригнулось к земле, отчаянно заржали кони.
Новый порыв ветра разметал и погасил костер. Точно кто-то дохнул на разведенный людьми огонь из темноты и его задул. На тропе светилась теперь лишь тусклая россыпь умирающих красных углей.
Миленка так и не поняла: то ли сверху, из гущи еловых крон, упали на них и закружились над кострищем и над отрядом беспорядочно мечущиеся в воздухе крылатые тени, то ли вынеслись стаей из чащи.
Птицы были огромными. Намного крупнее обычных воронов. Да и на воронов они не очень-то походили. Маховые перья на крыльях у них были окаймлены белым, на плечах и на головах тоже светились в темноте четкие белоснежные отметины. Лишь вокруг глаз оперение оставалось черным. Из-за этого голова каждой птицы напоминала своей расцветкой жуткий череп. Лапы – когтистые, длинные клювы щелкают…
Стая налетела на русичей и алырцев, громко и сипло каркая. Птиц было десятка два, но поначалу опешившим путникам померещилось: их – втрое больше. На лошадей и людей обрушились удары клювов и острых когтей. Одна из птиц пронеслась прямо перед мордой истошно заржавшего Воронца. Тяжелое крыло хлестнуло Миленку по голове. Она вскрикнула и припала лицом к шее коня.
– Сороки-вороны! – услышала внучка знахарки голос Молчана.
– Уходим! – гаркнул Добрыня, заслонивший собой Мадину. – Тимофей, коня государыне – да прикрой ее! Яромир, в седло!
Об этих птицах Миленке приходилось слышать не раз. И от бабки Глафиры, и от хозяйки-вештицы, не к ночи будь она помянута. О том, что это – не просто птицы, а создания волшебные, внучка знахарки тоже знала. Гнездятся сороки-вороны в зачарованных лесах да в диких пущах, а лесовикам и пущевикам помогают охранять заповедные чащобы от непрошеных гостей. Могут до смерти человека заклевать, если стаей накинутся.
Свистнула в воздухе стрела, за ней – вторая. Это побратим Добрыни успел выхватить из саадака лук. Тетиву Казимирович надел на него на всякий случай, когда они только въезжали в пущу, – как чуял, что пригодится. Но тут же Василий забористо выругался: стремительные и быстрые, птицы носились в воздухе черно-белыми молниями, и оба раза он промахнулся.
Вскрикнул и Терёшка. Он подобрал во мху увесистую сухую палку и запустил ею в сороку-ворону, которая заложила круг над головой Бурушки. Палка угодила в цель метко, но птица этого как будто даже не ощутила. Кувыркнулась в воздухе и с яростным карканьем взмыла вверх. Зато еще одна сорока-ворона стукнула обидчика подруги клювом по макушке. Хорошо, шапка удар смягчила.
Баламут, отмахнувшись мечом от очередной налетевшей сверху крылатой разбойницы, торопливо сунул клинок в ножны и вскочил на Воронца позади Миленки. Она услышала, как молодой богатырь зашипел сквозь зубы от боли: рана на бедре, хоть Вышеславич и не подавал виду, еще ныла. Здоровой рукой парень крепко приобнял Миленку, прижимая ее к себе.
Тимофей тем временем подсадил Мадину в седло ее кобылицы – и уже вдевал ногу в стремя своего чубарого. Добрыня зашвырнул Терёшку на широкую спину Бурушки, крикнул ему: «Держись за пояс!» – и вспрыгнул на коня впереди мальчишки.
– За мной! – загремел его зычный голос, перекрывая птичьи вопли и лошадиное ржание.
Сумасшедшую короткую скачку во весь опор сквозь ночную Черную пущу Миленка потом вспоминала долго. Узкая тропа закладывала петли между елями, по лицам хлестали ветки, грозя выстегать глаза. Надрывая глотки и не умолкая, орали над головами сороки-вороны. А закончилось всё как-то сразу. Еловые стволы расступились, и впереди открылась широкая поляна, заросшая папоротником. Туда-то сороки-вороны их и гнали. Едва между деревьями мелькнул просвет, птицы начали отставать. Вскоре карканье и хлопанье крыльев остались позади.
Когда отряд выбрался на поляну, Миленка даже охнула. Над головой у них чернело небо, переливаясь сияющей звездной росой. Смотрели они на него словно со дна глубокого колодца. А на другом краю поляны опять дыбилась зубчатой стеной еловая чаща.
– Ну, хоть куда-то нас вывело, – с облегчением пробормотал Василий, вытирая кровь со щеки. Ему тоже досталось от птичьих когтей. – Знать бы еще только куда.
Сзади прерывисто вздохнула в седле Мадина.
