— Я… — голос ее слегка дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, опустив глаза, изображая смущение и сочувствие. — Да, герцог. Я знала маркиза Шарля… Добрый, порывистый мальчик. Его родители… это будет для них страшный удар. Единственный наследник… — Она подняла на Лоррена влажные от навернувшихся (искренних!) слез глаза. — Простите мою слабость. Новость так неожиданна и жестока.
Лоррен смотрел на нее. В его глазах мелькнуло что-то — оценка, может быть, даже проблеск ревности к «мальчику», но сильнее было желание немедленно стереть с ее лица эту тень печали, не связанную с ним. Он хотел видеть только ее сияние, направленное на него. И он знал, как это сделать.
— Слабость? Нет, мадам, это сострадание, достойное вашего сердца, — произнес он с внезапной галантностью, беря ее руку. — Но не отчаивайтесь. Если этот юный герой еще дышит, он получит лучших врачей Франции. Я распоряжусь немедленно. Мои личные медики выедут в Сен-Клу еще до рассвета. — Он поднес ее руку к губам, глядя ей в глаза с напускной нежностью. — Все, что угодно, лишь бы улыбка вернулась на ваши прекрасные губы.
Облегчение, острое и жгучее, смешанное с новой тревогой («его» врачи — благо или угроза для Шарля?), хлынуло на Елену. Она не притворялась в своей благодарности.
— Герцог! — воскликнула она, и в голосе ее прозвучала искренняя дрожь. — Вы… вы истинный рыцарь! Спасибо вам! От всего сердца! — Она сжала его руку, глядя на него с таким обожанием, что его грудь распирало от гордости. «Вот так, старый пердун. Ты купил мое сияние на этот вечер. Дорого».
Лоррен кивнул, довольный эффектом. Он сделал широкий жест рукой, приглашая продолжить прогулку.
— Пойдемте, моя сияющая Виктория. Луна ждет.
Они пошли дальше по освещенной аллее. Елена улыбалась Лоррену, слушала его рассказы, отвечала остроумно. Она была безупречна. Но где-то глубоко внутри, под слоями притворства, тревога за Шарля пустила корни и росла, холодная и неуютная. Каждый шаг по парку, каждое слово герцога, каждый смех гостей — все это происходило на фоне мысленного образа: юноша с честными глазами, истекающий кровью где-то на севере Франции. И блокнот, спрятанный за мраморной плиткой, ждал новой записи: имя банкира, проговорка о врачах, и кровавая тень над именем Шарля де Сен-Клу. Игра продолжалась, но ставки только что взлетели до небес.
Неделя пролетела в вихре, ставшем уже привычным: блистательные обеды, прогулки по парку, легкие, отточенные беседы с придворными, где каждое слово было фехтовальным ударом. Я, Елена — Виктория, оттачивала свое мастерство выживания в Версале, как алмаз, грани которого сверкали все ярче под внимательной, властной рукой герцога де Лоррена.
Каждое утро я ловила себя на том, что вглядываюсь в лица слуг, ища в их бесстрастных масках намек на особое выражение — знак того, что этот человек из «нашей» сети. Но тетя Элиза и ее люди были призраками. Они двигались в тишине, и это было одновременно и облегчением, и новой каплей тревоги в чашу моего постоянного напряжения.
И каждую ночь, уединившись в своей роскошной уборной, я доставала из-за мраморной плитки спрятанный блокнот и дрожащей, но точной рукой вносила в него новые строки. Блокнот превращался в оружие. В нем были обрывки фраз, случайно оброненные Лорреном в моменты расслабленности или горделивого самовосхваления:
Рядом с этой записью я нарисовала вопросительный знак, такой острый, что он проткнул бумагу. Имя банкира. Это мог бы быть ключ.
И самые опасные, участившиеся намеки, которые он бросал с видом томного обожания, но в которых сквозила железная воля:
Каждая запись заканчивалась холодным анализом:
