Гениально и унизительно. Я кивнула, с трудом сдерживая подступающие слезы благодарности и отвращения к этой жестокой игре. Так начался наш обман. Каждое утро я с ужасом ждала, что горничная заметит подвох, что в ее глазах мелькнет понимание. Но для них это было просто женской немощью, досадной помехой в рутине дворца.
У меня еще было время. Несколько месяцев. Но его было катастрофически мало. План созрел молниеносно. Бал. Это был мой единственный шанс. При всем дворе, перед королем, я должна буду изобразить внезапный приступ слабости, тоски по дому. Попросить у Его Величества разрешения удалиться в свои владения для поправки здоровья. Публично. Это был огромный риск, но риск меньший, чем остаться.
Это был отчаянный блеф. Публично попросить у короля разрешения уехать — значило нанести де Лоррену сокрушительное оскорбление. Но открыто перечить воле монарха? Такого даже всесильный герцог не мог себе позволить. Вся надежда была на каприз Людовика и на то, что моя «болезнь» вызовет у него не интерес, а легкую брезгливость, желание удалить неудобную деталь с глаз долой. Но одного каприза было мало. Мне нужен был заступник. Тот, чье слово для короля — закон.
Мадам де Ментенон. Она была моим единственным ключом. Ее набожность и прагматизм могли сработать на меня. Нужно было преподнести мой отъезд не как бегство, а как разумную и благочестивую меру. И у меня была приманка.
Я репетировала свою роль в уме, пока на меня натягивали корсет, который с каждым днем становился все более тесной тюрьмой. Я улыбалась герцогу, чувствуя, как меня тошнит от его одеколона. Я слушала его планы о нашем общем будущем, лаская пальцами скрытый под одеждой маленький, еще невидимый бугорок жизни.
Я выбрала момент, когда де Лоррен был занят с интендантом по поводу бала, и направилась в апартаменты мадам де Ментенон. В руках я несла изящную шкатулку.
— Мадам, — начала я, сделавшись чуть бледнее и придав голосу слабые, дрожащие нотки, — простите за беспокойство. Я пришла поблагодарить вас за вашу доброту и попросить совета. Версальский воздух, при всей его славе, оказался для моей, увы, хрупкой натуры слишком тяжелым. Я чувствую, как силы покидают меня, и томлюсь по родному воздуху Домена.
Она смотрела на меня с привычной проницательной холодностью. Я открыла шкатулку, где на бархате лежали несколько уникальных флаконов. — Я разработала эти тоники и эликсиры специально, мадам. Для укрепления духа и ясности ума. Они помогали мне, и я осмелилась надеяться, что они могут быть полезны и вам. Я хотела бы отблагодарить вас за все.
Я сделала паузу, позволив ей оценить содержимое.
— Я надеюсь испросить разрешения у Его Величества на балу удалиться в свое поместье для поправки здоровья. Но боюсь показаться неблагодарной или… слабой. Ваше слово, ваше мнение для короля столь весомо… Осмелюсь ли я надеяться на вашу снисходительность и мудрый совет?
Ментенон взяла один из флаконов, поднесла к свету. Ее лицо не выражало ничего, но я знала — лесть, поданная под соусом набожности и заботы о здоровье, и столь очевидный подарок были верным ходом.
— Дитя мое, здоровье — дар Господень, и о нем надлежит заботиться, — произнесла она наконец голосом, не допускающим возражений. — Его Величество милостив к страждущим. Я уверена, он не станет удерживать вас, если вы будете так искренне нуждаться в лечении. Ваша покорность тронет его.
Это не было прямым обещанием, но это было больше, чем я могла надеяться. Она не станет мешать. А возможно, и замолвит слово. Этого было достаточно.
Мой побег должен был состояться. Ради него. Ради Лео. Ради нашего ребенка. Бал из сцены моего триумфа или позора должен был превратиться в сцену моего бегства. И каждый удар моего сердца, который теперь отзывался эхом в маленькой жизни под сердцем, напоминал мне: время истекает. Мой побег зависел от удачи, лжи, свиной крови на простынях и благосклонности старой женщины, которую я подкупила духами. Версаль научил меня изощренности. Я стала его достойной ученицей.
Бал был ослепителен. Тысячи свечей, отражаясь в зеркалах Галереи, умножались до бесконечности, превращая зал в огненную вселенную. Воздух гудел от шелеста шелков, звона хрусталя и приглушенного смеха, смешанного с волнующими ароматами дорогих духов, цветочных гирлянд и изысканных яств. Все было утонченно, богато, аппетитно. И для меня, с моим обострившимся обонянием, — невыносимо.
Лишь благодаря Мари я могла держаться. Утром она, хмурясь от концентрации, заварила мне странную горьковатую траву, принесенную тайным посыльным от тети Эгриньи.
— От тошноты, мадам, — шепнула она. — Говорят, ребенку вреда нет.
Отвар подействовал, притупив мучительные спазмы, даровав мне несколько часов драгоценного покоя. Теперь я могла дышать, не морщась.
