— Нет? Ты спала в его постели, Эскара. Ты повсюду ходила за ним по пятам. Каждый раз, когда кто-нибудь заговаривал с ним, ты встревала в разговор и поворачивала его на себя.
— Это не… — Я замолчала, вспоминая. — Такого я не помню.
Лесрей встала и принялась расхаживать по другой стороне стола.
— Я устала от этого. Да, однажды я пыталась убить тебя. Мы сражались пиромантией, и я пронзила тебя сосулькой. Я знала, что делала, и сожалею об этом. Кроме того, это возымело обратный эффект. Джозеф почти убил меня кинетическим разрядом, а затем провел следующие две недели у твоей постели, исцеляя тебя, в то время как я едва могла двигаться из-за сломанных костей.
— А во все остальные разы? — спросила я.
— Других случаев не было, Эскара, — сказал Лесрей, останавливаясь за своим стулом и кладя обе руки на спинку. — В тот день я усвоила урок, поверь мне. Кроме того, Джозеф после этого не захотел со мной разговаривать. — Она кашлянула и слегка поправила маску.
Все это звучало так разумно. Мои воспоминания о тех событиях были другими, но теперь, оглядываясь назад, я вижу, что они расплывчаты. Мне пришлось усомниться в себе. Была ли я права? Не перепутала ли я? Воспоминания — это такие несовершенные вещи, они со временем тускнеют, и зеленое, при достаточно долгом выветривании, может выглядеть голубым. В конце концов все становится серым. Что я знала наверняка, так это то, что Джозеф был безжалостен, когда его жизни или моей угрожала опасность. Или все это был какой-то эмпатомантический трюк Лесрей?
— А как насчет зова пустоты? — спросила я.
— Насчет чего? — В ее голосе прозвучало искреннее удивление.
— Голоса… — Я всегда ненавидела говорить об этом. Я ненавижу признавать свою слабость, иногда мне хочется покончить с собой и покончить со всем этим. Но это было ее желание с самого начала. Это было фаталистическое желание Лесрей, а не мое. То, что она вложила в меня. — В библиотеке. Ты применила ко мне эмпатомантию. Ты заставила меня захотеть покончить с собой.
— Что? — Потрясение было неподдельным. Она вцепилась в спинку стула, от гнева и удивления ее лицо слегка нахмурилось. — Я никогда не была достаточно сильна в эмпатомантии, чтобы сделать это, Эскара. Наставники обычно били меня за то, что я была такой слабой в этой проклятой школе. Я могу использовать ее на себе. Я могу использовать ее и почувствовать то, что чувствуют другие. Но я никогда не умела передавать свои эмоции другим.
Правда — упрямый хищник. Ты можешь прятаться от нее, убегать от нее, но она никогда не перестанет преследовать тебя. И когда она, наконец, настигает тебя, она проглотит всю ложь, которая тебя защищала.
Лесрей говорила правду. И после ее откровения мои воспоминания перестроились, словно занавес отодвинулся, открывая мир за окном. Я, наконец, увидела то, от чего пряталась бо́льшую часть своей жизни. Я увидела правду о ней, о себе. О Джозефе.
Я была одна в библиотеке, занималась. Волна ненависти к себе накатила на меня так быстро, что у меня не было возможности плыть против течения. Она унесла меня в море и утопила. Лесрей там не было. Но Джозеф был. Он знал, что я делаю. Он последовал за мной на крышу и поймал меня прямо перед тем, как я прыгнула. Он притянул меня обратно, обнял и сказал, что любит меня. И я почувствовала это по нему. Я почувствовала, как он использовал свою эмпатомантию ко мне, чтобы убедить, что любит меня. Это был он. Это все он. Его вина. Его ненависть к себе. Его боль и желание покончить со всем этим. Он все это выплеснул на меня, в меня. Почему? Какой-то неудачный розыгрыш? Потому что он действительно хотел избавиться от меня, но в последний момент передумал? Потому что не смог справиться с отвращением к самому себе и подумал, что я смогу справиться с этим вместо него? Я хотела, чтобы он был рядом, чтобы спросить, накричать на него, избить до полусмерти. Я хотела, чтобы он объяснил, за какое преступление он заставил молоденькую девушку возненавидеть себя так сильно, что она захотела умереть.
Маленькая часть меня всегда спрашивала себя, была ли моя любовь к Джозефу на самом деле моей, или это было то, что он вложил в меня с помощью эмпатомантии. Теперь я спросила себя, была ли моя ненависть к себе на самом деле моей? У меня не было возможности ответить, и я не думала, что хочу это знать. Я не понимала, как ответ может привести к чему-то, кроме как к уничтожению меня.
— Эскара? — спросила Лесрей.
Я все еще находилась в той же холодной, пустой комнате. Простой стол, стулья и пара стаканов — вот и все, что разделяло нас с Лесрей. Я почувствовала себя опустошенной.
