Худощавый, со вьющимися, традиционно длинными черными волосами, он мог бы считаться красивым, когда бы не глубокие поры: как полагала Барбара — последствие юношеских прыщей, оставивших отметины на его лице и, видимо, навсегда наложивших на его поведение отпечаток неуверенности. Ленни предпочитал общаться с людьми один на один, и неохотно принимал участие в групповых дискуссиях. Барбара чувствовала, что ему непросто самому завязать разговор, и если это случалось, всегда старалась его поддержать. Поэтому, когда однажды вечером он пригласил ее после занятий в кафе, она поняла, что не может отказаться, хотя принять это предложение значило для нее оказаться дома только после полуночи.
— Ты, наверное, удивляешься, почему я занимаюсь рекламой, — промолвил Ленни, когда официантка, поставив перед ним чизбургер, а перед ней коку, удалилась, оставив их за угловым столиком.
Она промолчала, не найдя ответа.
— Если ты умеешь писать, то можешь сочинять что угодно: хоть настоящие литературные произведения, хоть рекламные тексты. В обоих случаях приходится работать со словом, разница лишь в том, как ты сам относишься к тому, что делаешь. Скажем, я, занимаясь рекламой, чувствую, что попросту продаюсь. Это не творчество, а обыкновенная работа по найму.
— Ленни, тебе не кажется, что ты слишком суров к себе? — Барбара была обезоружена такой прямотой. — Большинству писателей приходится заниматься и другой работой, чтобы прокормиться. А ты, по крайней мере, работаешь со словом — в той области, где можешь применить свое дарование.
— То же самое говорил и я, пытаясь объяснить себе, почему трачу по десять часов в день на сочинение дурацкой рекламы. Но, наверное, с возрастом я становлюсь честнее с самим собой… Знаешь, мне хотелось бы уметь писать по-настоящему. И посвятить себя работе над чем-то стоящим… Над тем, что нахожу стоящим я, — уточнил он.
— Понимаю.
— Но ведь многие не считают сочинительство настоящим трудом. В глазах среднего американца профессия писателя ценится невысоко.
— Конечно, — согласилась Барбара.
— Но я хочу заниматься тем, что придаст моей жизни смысл. Или, на худой конец, попытаться.
Ленни говорил с воодушевлением, подкрепляя каждую мысль выразительной жестикуляцией. Высказываемые им идеи были весьма созвучны с умонастроением Барбары.
— Послушай, — продолжил он. — Мне удалось продать несколько рассказов, но этого недостаточно, чтобы жить. Хватает лишь на то, чтобы не умереть с голоду. Мне нужно продавать больше. И ты, наверное, знаешь, что это взаимосвязано: чем больше продаешь, тем легче продавать еще больше.
— Но ты ведь уже публиковался в престижных журналах.
— Не в таких уж престижных. И, к сожалению, не так уж часто. Я надеюсь, что занятия у Стэффорда помогут мне сделать свои работы более конкурентоспособными. Профану, человеку, не знающему, что такое творчество, трудно понять, как можно предпочесть столь ненадежное в финансовом смысле занятие, как литература, солидной, уважаемой и хорошо оплачиваемой работе… Говорят, будто я неплохо справляюсь с тем, чем занимаюсь сейчас. Но сочинять рекламу может любой, был бы язык подвешен. На мое место в агентстве можно подыскать и другого. Конечно, я квалифицированный специалист, но меня можно сравнить с микрочипом: уровень разработки высокий, но деталь вполне заменима.
До этого момента Ленни смотрел Барбаре прямо в глаза, но тут вдруг смущенно отвернулся.
— Я знаю людей, с которыми работаю бок о бок. Предполагается, что мы составляем команду, но, поскольку я являюсь руководителем, каждый из них внимательнейшим образом отслеживает все, что я делаю. А знаешь, почему? Да по одной простой причине: любой из них знает, что справился бы с тем же делом ничуть не хуже, — он склонился поближе к ней и заговорил тише. Даже за толстыми стеклами очков Барбара разглядела воодушевление в его глазах. — Но далеко не каждый может так же, как я, создавать художественные произведения.
В устах Ленни это высказывание почему-то прозвучало свидетельством честности и прямоты, а отнюдь не эгоизма.
— По-моему, — заключил он, — способность писать по-настоящему — это дар, пренебрегать которым нельзя.
По дороге домой, сидя в вагоне, Барбара вспоминала сказанное Ленни. Тяга к перу больше не вызывала у нее чувства неловкости, ибо подобно ему она начинала думать, что это дар, призвание, которому надлежит неуклонно следовать, невзирая на все препоны.
Стоял ноябрь, так что ближе к шести вечера было довольно темно. Барбара с Дженни, покончив с ранним ужином, уже убирали со стола посуду. Меню ужина сводилось к цыпленку без гарнира, салату и супу. Барбара гордилась и тем, что ради экономии времени все же не стала использовать по четвергам одноразовые бумажные тарелки. В холодильнике ждал свежий шоколадный пудинг — лакомство, которое Пол должен был дать дочке перед сном.
Крепко обняв маму, Дженни упорхнула к себе в спальню. Барбара принялась собирать свои книги и бумаги, собираясь на занятия, когда вернулся Пол.
— Сегодня вечером я не могу остаться дома, — заявил он с порога.
— Что?
