Наверно, ей было бы теплее, если бы он укутал ее в одеяла, но желание прижать ее, согреть в своих руках было просто ошеломительным. Он чувствовал быстрое биение ее маленького сердечка и мерные движения груди от дыхания. Она казалась слишком драгоценной, даже чтобы прикасаться к ней, странной и неземной в своем крошечном совершенстве, чем-то, не имеющим ничего общего с миром войны и крови, в который Юри нырнул десять лет назад. Он сглотнул внезапно образовавшийся ком в горле.
— Виктор прав, — прошептал он, — ты хорошая собачка, правда?
Маккачин посмотрела на него сонными карими глазами и дважды махнула хвостом, постукивая по его груди.
Через некоторое время Виктор вернулся, захватив тарелку с омлетом и миску подогретого молока. Бережно положив Макку на колени, Юри стал наблюдать, как он осторожно приступил к кормежке с помощью ложки.
— Ну вот, — мягко сказал Виктор, — кушай и становись большой и сильной, маленькая Маккачин! Теперь у тебя всегда будет много еды. А нам с Юри снова придется ежедневно покупать газеты, чтобы ты не загадила нам все полы, да, милый?
Юри рассмеялся, прикрывая рот рукой.
— Кажется, я еще не выбросил газету с понедельника. Сейчас схожу посмотрю.
Он нашел газету на кухне и захватил ее вместе со стопкой конвертов, оставленных ранее на столе. Виктор все еще продолжал кормить щенка, поглаживая шерсть на спинке, и тихо напевал русскую песенку. Юри присел рядом и начал разбирать письма. Среди них было несколько официальных на вид, походящих на счета — их он отложил, также было одно из Цюриха — что-то от «Der Kreis», потом еще одно с английскими марками, на котором их адрес и имена были написаны почерком Пхичита, а последнее…
Макка, взбодрившаяся после обеда, весело рыкнула, и Юри от неожиданности выронил письмо. Оно упало между ним и Виктором. Адрес был выведен очень тщательно, но немного неуклюжими буквами, как будто рукой, не привыкшей к алфавиту, а над марками стоял почтовый штамп с латинскими буквами «Fukuoka Japan». Несколько мгновений оба смотрели на него.
— Хочешь, я сам открою? — в конце концов предложил Виктор. — Чтобы дело пошло быстрее?
— Нет, — ответил Юри, подавляя тошнотворную волну стыда, чтобы подобрать письмо, — нет, я справлюсь.
Сделав глубокий вдох, он разорвал конверт большим пальцем, достал изнутри одинокий листок бумаги и принялся читать, поглаживая второй рукой мягкую шерсть Макки.
«Дорогой Юри,
прости и мне неформальный стиль. Я пошлю другое, полноценное письмо вслед за этим, но после прочтения твоего письма мне надо было срочно отправить тебе хоть что-нибудь, пусть даже пару строк. В моей жизни наберется мало дней, которые были столь же счастливыми, как сегодня, когда я наконец-то снова получила от тебя весточку. Я хотела сказать тебе, что не важно, что ты, может быть, сделал, какой путь ты выбрал в жизни и как далеко от дома ты сейчас. Ты по-прежнему наш сын. Ты всегда будешь нашим сыном. Мы любим тебя больше, чем это могли бы описать все мои слова.
Прошу, напиши нам новое письмо как можно скорее и расскажи про Швейцарию все. Надеюсь, что там не слишком холодно, что ты нормально ешь и заводишь новых друзей, не пряча себя ото всех. Не знаю, как сложно или дорого было бы для вас когда-нибудь приехать к нам в гости, чтобы мы встретились с тем, кто привнес в твою жизнь столько любви, но мне хочется верить, что в скором времени это случится. Любой, кто любит моего сына, будет принят в моем доме. Остальное неважно.
Я обещаю, что отвечу на все твои вопросы в следующем письме. А пока посылаю тебе мою любовь через все континенты.
Твоя Okaasan».
По его щекам дорожками потекли слезы. Приподняв очки, Юри протер глаза, а потом глянул на встревоженного Виктора.
— Все хорошо, — сказал он, хлюпая носом. — Оно хорошее. Более чем хорошее. Оно от моей матери. Позже она отправит еще одно длинное письмо, просто она хотела как можно скорее отправить это, чтобы сказать… сказать, что они любят меня. И что они приглашают нас в гости, если у нас есть возможность приехать, чтобы они увиделись с тобой. Я не думал… не ожидал…
Виктор обернул руку вокруг его талии и притянул его к себе. Маккачин перевернулась на бок на его коленях, и Юри снова начал поглаживать ее ушки. Он все еще тихо плакал, и слезы впитывались в ткань рубашки Виктора, но это было невероятным облегчением, словно гора спала с плеч, а теперь тело почти не слушалось от внезапной легкости. Виктор провел пальцем вдоль аккуратных рядов иероглифов, написанных матерью Юри.
— Это твое имя? — спросил он, указывая на пару.
— Откуда ты знаешь?
— Я видел эти иероглифы несколько раз еще в японском посольстве. Просто узнал их, — он поцеловал лоб Юри и продолжил гладить засыпающего щенка. — Я ведь был безумно очарован тобой.
— Я переведу для тебя все письмо, — сказал Юри. — Я хочу, чтобы ты прочитал его. Мне кажется… мне кажется, она бы тебе понравилась.
