Виктор обвел взглядом полупустое кафе, прежде чем перечитать строки. После войны они с Фельцманом пару раз отправляли друг другу высокопарные письма, но по ним создавалось впечатление, что Фельцман не был особо заинтересован в том, чтобы поддерживать контакт со своим прежним подопечным. И они, конечно же, были не в тех отношениях, чтобы писать друг другу трогательные письма, указывая в конце кодовое имя, как будто оно отражало реальную родственную связь. И зачем Фельцману говорить о смене адреса и о своих родных? Когда они работали вместе, любое упоминание матери Фельцмана подразумевало Советский Союз, но его отец… Он однажды сказал, в весьма запоминающихся обстоятельствах, что его отец был раввином.
Внезапно все разрозненные кусочки паззла сошлись. Фельцман, должно быть, отправлялся в Израиль, и, будучи достаточно благородным человеком, написал об этом Виктору, как и, наверное, некоторым другим прежним коллегам, чтобы предупредить всех заранее. Но так не вовремя! Виктора только несколько недель назад расспрашивали про Бабичевых. По крайней мере, теперь он мог заранее подготовить осуждающую Фельцмана речь — на всякий случай. Но на самом деле как он мог винить другого за бегство, за следование зову сердца вместо служебного долга хоть раз в жизни?
Виктор осознал, что и ему не помешает начать составлять такие письма — нескольким коллегам, Юре, его матери и Миле, если она на свободе. Сложно будет подобрать достаточно уклончивые термины, чтобы обдурить цензуру, но он верил, что они поймут его. Это стало бы самым близким к нормальному прощанию с ними — иного способа он позволить себе не мог.
Виктор допил кофе, оставил пару монет на столе и отправился к месту, где приковал велосипед. С самого начала он знал, что путь, который он выбрал, будет непрост, но награда, которая ждала его в конце, стоила всех трудностей.
Устроившись в седле, он нажал на педали, устремляясь к дому.
***
Когда-то, примерно к концу первого года их с Виктором сумбурного и тайного романа, Юри думал, что они достигли некой вершины близости и глубины связи между ними. Но сейчас эта мысль казалась откровенно абсурдной, когда Виктор дразняще увлекал его вверх по ступенькам к их спальне. Напряжение назревало в течение всего дня, начиная с излишне долгого поцелуя на прощание, когда Юри уходил на работу, и кончая флиртом и недвусмысленными прикосновениями друг к другу, пока они готовили ужин, а теперь Виктор снимал его очки, расстегивал жилет и ненасытно целовал его шею — еще чуть-чуть, и остались бы отметины.
Что-то невероятно прекрасное и захватывающее было в том, чтобы провести весь день в мечтах о мужчине, к которому Юри вернется домой, о том, как он жадно и дико займется с ним любовью ночью, а поутру проснется в его объятиях, и в новом дне они снова будут делить все мелочи жизни. С течением времени между ними оставалось все меньше и меньше секретов, и скоро, очень скоро должны были исчезнуть самые последние.
— Не обязательно так стараться, — прошептал он, когда Виктор начал медленно расстегивать его рубашку. — Все-таки одежда больше не нормируется.
— Ты не против?
Юри помотал головой. Хищно улыбнувшись, Виктор втянул его в обжигающий поцелуй, впился пальцами в ткань рубашки и резко дернул в обе стороны, заставляя пуговицы отскакивать и разлетаться по полу, пока стаскивал ее с его плеч. Юри жаждал быть разорванным вслед за рубашкой, жаждал наконец-то раскинуться перед ним в полной капитуляции и исцелить собой раны его души, обещая, что ничто никогда больше не причинит Виктору вред. Его пальцы зарылись в пепельные волосы, гладя и немного оттягивая их, пока Виктор заставлял его пятиться к кровати. Когда его ноги уперлись в твердый край, Юри переместил руку на спину Виктора и нещадно дернул за его одежду, позволяя им обоим упасть.
Виктор задержал на нем взгляд расширившихся глаз лишь на мгновение и тут же занялся стягиванием рубашки, разорванной вдоль спины до самого воротника, и затем полностью забрался на кровать. Неосознанно их бедра сталкивались друг с другом снова и снова, снова и снова, пока губы соединялись в голодных, глубоких поцелуях, и Виктор сладостно простонал, когда Юри перевернул их, удерживая его плечи вжатыми в матрас.
— Юри, — произнес он между поцелуями, — Юри. Я люблю тебя.
Они признавались в этом почти каждый день, вот так просто и легко, но Юри никогда не устал бы от этих слов.
— Скажи мне по-русски? — шепотом попросил он, водя губами вдоль края его уха.
— Ya tebya lyublyu, — ответил Виктор голосом, упавшим на пол-октавы.
Юри ткнулся носом ему в волосы.
— Ich liebe dich. (6)
— Je t’aime, je t’aime à la folie. (7)
— Ti amo. (8)
— Это нечестно! — пожаловался Виктор. — Ты знаешь больше языков, чем я!
Юри сделал паузу и немного расправился. Он мог бы сказать и «saranghae» (9). Он мог бы даже покопаться в памяти и подобрать ту же фразу на кантонском диалекте, но это потребовало бы слишком много объяснений.
— Тогда я скажу тебе по-другому, — мягко уверил он, поглаживая щеку Виктора. — Чего бы ты хотел? Что тебе сейчас нужно?
