Авва Исидор сказал: «Мудрость святых – в том, чтобы познавать Божию волю. Послушный Истине побеждает все, ведь он образ и подобие Божие. А самая ужасная из всех страстей – это следовать собственному сердцу, то есть подчиняться своей воле, а не закону Божию. Поначалу человеку кажется, что в этом есть какое-то успокоение. Но потом это превращается в скорбь, потому что он пренебрег таинством Божественного замысла спасения, не нашел Божьего пути, чтобы немедленно пойти по нему.
Мимический актер[103] по имени Сильван решил отречься от мира и пришел в монастырь святого Пахомия. Когда настоятелю сказали о приходе Сильвана, он позвал его и предупредил:
– Подумай, брат, какой это труд. Нужна благоразумная душа и трезвый ум, чтобы с помощью Божией благодати противостоять тому, кто нас терзает, особенно когда прошлые привычки тянут к дурному.
Сильван согласился делать все по наставлениям великого святого, и тот принял его. Бывший мим подвизался довольно продолжительное время, но потом вдруг опять перестал заботиться о своем спасении. Его потянуло к удовольствиям. Он соблазнял братьев пошлой болтовней, распевал при всех непристойные театральные куплеты. Святой Пахомий позвал его к себе и несмотря на то, что Сильван подвизался уже двадцать лет, велел ему при всех снять монашескую одежду, взять свою мирскую и покинуть монастырь. Несчастный пал в ноги и стал умолять его:
– Еще раз прости меня, отче. Я верю, что Владыка, спасающий немощных, поможет и мне раскаяться за все то время, которое я провел в нерадении, и ты сам порадуешься перемене в моей душе и возблагодаришь Бога.
– Ты же видишь, – сказал святой, – сколько я тебя терплю. Не раз приходилось даже бить тебя. А ведь так я никогда ни с кем не обращался. У меня даже в мыслях не было поднять на кого-либо руку. Ты один вынуждал меня прибегать к таким мерам. Но даже когда я тебя бил, страдал в душе больше, чем ты, и сочувствовал тебе. Я думал, что иду на это только ради твоего спасения, чтобы хоть так отвратить тебя от греха. Но после стольких уговоров ты не исправился и после побоев ты не осознал, что для тебя полезно. Как же я могу допустить, чтобы такая паршивая овца паслась в стаде Христовом? Ведь она перепортит остальных, и немало братьев пострадает.
Но Сильван продолжал настойчиво уговаривать Пахомия, обещая исправиться. Тогда святой потребовал поручительства, что бывший мим опять не возьмется за старое. Святой дивный муж по имени Петроний взял Сильвана на поруки. Блаженный Пахомий одобрил такое решение и, благословив, передал несчастного Петронию. Сильван, получив прощение, начал смирять себя так, что для многих, а лучше сказать для всей братии, стал образцом и правилом для подражания во всякой добродетели и благочестии, особенно же в плаче по Богу. Часто даже во время трапезы из его глаз слезы лились ручьем, и он не мог удержать их, и они смешивались с его скудной трапезой. Так исполнилось на нем слово Давида:
Братья просили его не плакать при паломниках и посторонних людях, но он признавался, что сколько раз ни пытался сдержать слезы, ему это не удавалось. Монахи говорили ему, что он может это делать только, когда останется один, во время умиленной молитвы. Но на трапезе следует сдерживать слезы (ибо душа, как говорили они, может и без внешних слез постоянно пребывать в умилении). Они спрашивали его, почему он так много плачет, и даже пытались запретить ему делать это (они говорили, что многие краснеют, глядя на него, и даже не могут есть).
– Как же не плакать, братья, – отвечал он, – когда мне прислуживают святые? Даже прах с их ног лучше меня. А уж сам я и вовсе недостоин их. И как же мне не скорбеть после этого?
Вы говорили, – продолжал Сильван, – что святые люди прислуживают мне, балаганному шуту. При этом, братья мои, я плачу и всякий раз боюсь, не уподоблюсь ли я святотатцам Дафану и Авирону[104], которые хотели с лукавым произволением и нечистыми помыслами кадить святыне? Я уже многое познал, а о своем спасении даже не беспокоюсь и потому не стыжусь своих слез. Знаю, на мне грехов не счесть, и если бы я умер от горя, то в этом не было ничего удивительного.
Сильван подвизался довольно долго и успешно, и Пахомий Великий сам заговорил о нем при всех.
– Послушайте, братья! – сказал он. – Я клятвенно утверждаю перед Богом, что с самого основания киновии из всей моей братии никто не сумел подражать мне, кроме одного.
