Услышав его слова, одни подумали о Феодоре, другие – о Петронии, третьи об Орсисии. Феодор спросил святого, о ком он говорит, но тот ничего не ответил. Феодор стал настаивать, и старшие братья тоже принялись просить старца сказать, о ком идет речь.
– Если б я знал, – сказал Пахомий, – что человек, о котором я сказал и которого сейчас назову, тщеславен, то не упомянул бы о нем. Но благодатью Христовой мне известно, что после моей похвалы он станет еще больше смирять себя. Поэтому для вящего подражания его жизни и не опасаясь за всех нас, я похвалю его.
Ты, Феодор, и те, кто, как и ты, – продолжал он, – совершают подвиг в монастыре, скрутили дьявола по рукам и ногам, словно воробья, и каждый из вас по милости Господа попирает его, словно прах. Но как только вы впадете в нерадение, лежащий у вас в ногах лукавый восстанет и обратится против вас.
Брат же Сильван, которого мы совсем недавно хотели изгнать из монастыря за его нерадение, теперь всей своей крепостью возненавидел диавола и с такой яростью восстал на него, что тот даже боится показаться ему на глаза, потому что Сильван полностью сокрушил его необычайной силой своего смиренномудрия. Вы, конечно, совершили дело добродетели и при столь великих свершениях обретаете дерзость. Он же, чем больше совершенствуется в своих подвигах, тем больше считает себя хуже всех и всей душой и всем своим помышлением смотрит на себя как на дрянь. Вот поэтому у него постоянно легко льются слезы, ибо он откровенно считает себя ничем и труды свои не ставит ни во что. А ничего так не боится дьявол, как смиренномудрия, когда оно проявляется на деле во всей своей силе и от всей души.
После этого Сильван подвизался еще восемь лет вдобавок к двадцати прежним и так закончил свой путь. Преподобный засвидетельствовал, что видел, как сонм ангелов с великой радостью принял его душу и вознес на небо и как избранную жертву доставил Христу.
Блаженная Синклитикия говорила, что смиренномудрие настолько велико, что дьявол, который может подражать чуть ли не всем добродетелям, об этой даже не имеет ни малейшего понятия. Поэтому апостол Петр, знавший, насколько надежно и прочно смиренномудрие, заповедует нам облечься в него (см. 1Пет. 5:5), то есть никогда не расставаться с ним, носить его, чтобы оно хранило и все другие добродетели. Как нельзя построить корабль без гвоздей, так невозможно и спастись без смиренномудрия. Обрати внимание на песнопение трех отроков
Кто-то из отцов рассказывал, что в Келлиях жил трудолюбивый старец, одевавшийся в рогожу[105]. Однажды он пришел к авве Аммону. Тот увидел, что на нем рогожа, сказал:
– Для тебя нет от нее никакой пользы.
– Отче, – спросил старец, – меня смущают три помысла: или уйти в пустыню, или на чужбину, где меня никто не знает, или закрыться в келье и ни с кем не встречаться, и есть через день. Что мне из этого выбрать?
– Ничего из этих трех вещей тебе не полезно, – ответил авва Амон. – Но если хочешь моего совета, то лучше сиди в своей келье, ешь понемногу каждый день, постоянно держи в своем сердце молитву мытаря[106] и сможешь спастись.
Брат пришел к великому старцу, жившему на Фермийской горе, и спросил:
– Что мне делать, авва, душа погибает?
– От чего, чадо? – спросил старец.
– Когда я был в миру, – отвечал брат, – я охотно и подолгу соблюдал посты и бдения, и было у меня глубокое благочестие и ревность, а теперь не нахожу в себе ничего хорошего.
– Поверь, чадо, – сказал старец, – все эти дела в миру ты совершал ради тщеславия и людских похвал, а Богу они были не угодны, и потому сатана не воевал с тобой: какая нужда была ему лишать тебя рвения, от которого не было никакой пользы? А теперь лукавый увидел, что ты стал воином Христовым и воюешь с ним, тут и он ополчился на тебя. Богу же больше угоден один псалом, пропетый тобой с благоговением, чем тысячи, которые ты читал в миру. И твой малый пост Он принимает охотнее, чем недельный пост в миру.
– Да я теперь совсем не пощусь, отче, – возразил брат, – и все доброе, что было у меня в миру, теперь ушло от меня.
– Брат, – сказал старец, – хватит тебе и того, что у тебя уже есть. Только терпи, и все у тебя получится.
Но брат продолжал стоять на своем:
– Нет, право, авва, моя душа погибает.
