Ей всегда казалось, что одежда без хозяев смотрится печально. Но Платье грустным не выглядело, самодостаточное в своем совершенстве. Если оно и ждало кого-то, то никак не Ренэ. Какую-нибудь прославленную красавицу минувших веков. Но ведь именно Ренэ принимала участие в его создании — ночами не спала, несколько дней ломала голову над ансамблем, советуясь сразу с двумя именитыми портными. В конце концов, они втроем решили, что на самом важном приеме ее жизни Ренэ укутает серебристый туман, отливавший голубым и фиолетовым. Эти цвета подчеркнут синеву ее глаз, молочную белизну кожи.
В сиянии лампы ткань переливалась отраженным светом — дымчатый газ на серебристо-голубом муаровом чехле. Масляно поблескивали жемчужины, дрожавшие на складках юбки как светлые слезы. Расшитый серебром лиф вспыхивал самоцветами.
Неподалеку, в ящичке кабинета, томились драгоценные аметисты, которым сегодня предстояло сверкать у Ренэ в волосах, в ушах, на пальцах. Плечи Ренэ укутает легкая струйка дыма — шарф, тоже из серого газа. Все, даже чулочки, подобрано в точном соответствии с наукой хроматикой, диктующей сочетания цветов. Высокие платформы прибавят ей толику величественности, а в полдень должен приехать прославленный куафер, Сазон Шело, чтобы сотворить чудо с ее светло-каштановыми кудрями. Так почему же ей так страшно?
Она вспомнила ядовитый взгляд "принца", его тонкие губы, прошипевшие убийственные слова.
Осторожно-осторожно, чтобы не помять Платье, Ренэ начала двигать манекен. Он был деревянный, не из папье-маше, поэтому приходилось прилагать усилия, да и сам наряд весил прилично. Подставка предательски скрипела по паркету.
Подтащив манекен поближе к большому зеркалу на стене, состоявшему из нескольких составленных вместе прямоугольников, Ренэ раздвинула занавеси пошире, и в комнату хлынул серый свет зарождавшегося утра.
Потом встала рядом с Платьем (какая жалость, что без помощи служанок она с ним не управится!) и робко переглянулась со своим отражением.
В родном замке Ренэ о такой роскоши, как зеркала в полный рост, и мечтать не смели. Приходилось рассматривать себя в глади озера или при помощи настольных зеркал — кусочек за очаровательным кусочком. Разве так можно оценить, насколько удачно подобраны детали наряда? Совершенно невозможно! А потому перед чудесными зеркалами здесь и в родовом замке Пола, Ренэ могла стоять бесконечно. В них она словно видела себя впервые — воплощенную прелесть, от кончиков шитых золотом туфелек до последнего локона.
Вот только сейчас из глубины смотрело маленькое грустное существо с глазами голодного ребенка. Ну нет, так не пойдет! Ренэ попыталась улыбнуться. Небрежная светская улыбка? Скорее жалкая гримаска.
Пухлые губы сейчас казались надутыми, нос — смешно вздернутым, цветущие щеки — достойными крестьянки. И это глупейшее выражение, словно она — не замужняя дама, а маленькая испуганная девочка.
Хотелось плакать. Все сразу поймут, что она — провинциальная дурочка, и восхитительный наряд, все детали которого подобраны с такой любовью, останется неоцененным.
Глаза отражения заблестели, а потом оно потекло, подернулось туманом.
Словно в полусне, Ренэ повернулась к Платью, провела рукой по тончайшему газу. Еще недавно она не могла дождаться этого дня, но сейчас ей казалось, — пусть солнце так и не поднимется. Нам никто не нужен, милое Платье. Нам хорошо вдвоем, тебе и мне.
IV.
Это было первое утреннее построение Фрэнка. Ищейки выстроились перед ним со Стариком в линейку, которую точнее было бы назвать кривой. Сонные глаза, отекшие лица… Справа — его люди, слева — люди Старика.
Ищейкам — кроме Грасса — было дозволено самим решать, под чьим началом служить, и, естественно, большинство выбрало того человека, кого они давно знали и кому доверяли. На долю Фрэнка остались только Кевин, щеголь по прозвищу Красавчик, Крысоед и длинноносый Поэт. Хирург по имени Стрэтнем, сказал Роули, будет помогать и тем, и другим.
— Вы не обижайтесь, мой лорд, — голос крепыша Алоиза Бриля тек, как патока. — Тут ничего против вас. Просто привязались мы к Старику, да и друг с другом сдружились — где я, там и Рас с Касом, там и Альф наш.
— Разве я могу на такое обижаться, — Фрэнк ободряюще им улыбнулся. — Мне приятно видеть, как вы дружны и верны друг другу. Я только надеюсь, что не разочарую тех, кто доверился мне.
Грасс громко фыркнул, и все взгляды настороженно обратились к нему. — Вы не поняли. Те, кто остался со Стариком, боятся, что вы начнете наводить новые порядки и они не смогут наживаться и отлынивать от работы по-прежнему. А другие переметнулись к новичку в надежде, что неопытного сопляка будет легче легкого обвести вокруг пальца, и они смогут вытворять все, что захотят.
— Плох тот пес, что кусает своих, — Старик покачал седовласой головой. — Вечно-то ты чернишь товарищей, Грасс. До добра не доведет.
Роули важно кивнул, соглашаясь: — Да, да, черное сердце, грязные мысли… Прав-то он прав…
