Блаженны алчущие полностью

Он долго сидел, глядя в огонь камина, все надеясь, что в голове прояснится. Мысли перемешивались, толкались, словно овцы в отаре. Столько надо было обдумать… Но воображение, затуманенное винными парами, рисовало одно видение: черный плащ, а над ним — длинные усы, шрам, крючковатый нос и черные глаза, жгучие, злые.

В конце концов Фрэнк сдался. Можно было взять наемный экипаж, но даже это вдруг показалось слишком сложным.

У хозяина нашлась свободная комнатушка, и Фрэнк пополз наверх, хватаясь за натянутую вдоль стены веревку и опираясь на плечо мальчишки-слуги. Мальчишку он потом послал к себе домой, с запиской для матушки — нельзя было позволить, чтобы она волновалась.

Больше столько не пью, решил Фрэнк, падая на кровать. Это была его последняя мысль в тот вечер.

На следующий день он проснулся отнюдь не затемно. Когда, сгорая от стыда, Фрэнк примчался в Красный Дом, в холле в угрюмом молчании его уже ожидали все Ищейки. Все, кроме одного.

Лью Доджиз по прозвищу Красавчик лежал на втором этаже, мертвый. Рано поутру его выловили из реки с глубокой колотой раной в животе.

Фрэнк поднялся попрощаться, чувствуя, как вина давит на плечи адским грузом. Лью — первый, кто захотел служить в его отряде, и он убит.

Красавчик, холодный и бледный, был почти неузнаваем. Усы печально обвисли — вода вымыла из них помаду, прижала к щекам. Но первым бросался в глаза красный червь, ползший от правого глаза вниз по губам и подбородку. Тот, кто зарезал Ищейку, оставил на его лице свой кровавый росчерк.

Лето 663-го

Кевин не раз гадал, каково это — отнять жизнь у человека. Что однажды придется, сомневаться не приходилось, разве что самого прикончат первым. И вот — свершилось. Он убил. Не один, а сразу шестеро пали от его руки за одну ночь. Никогда не думал он, что это будет так сладко.

Смакуя в памяти детали схватки, Кевин снова чувствовал ее — ликующую ярость. Слышал хруст костей, чуял кровь. Жалея лишь об одном: что нельзя оживить негодяев и уничтожить снова, одного за другим. При мысли о том, на кого они посягнули, чернело в глазах.

Да, не так просто было вогнать меч в шею последнего, который сдался и молил о пощаде, но Филип смотрел на Кевина, рассчитывал на него, и он не мог подвести. И, разумеется, репутация Офелии стоила больше жизни какого-то мерзавца.

А может, когда убиваешь таких вот — это и не считается вовсе? Разве можно назвать тех, кто им встретился во мраке, людьми? Так, гниль какая-то, бешеные псы.

Сегодня был выходной день недели, и Филип встречал его у южных ворот дворца, улыбаясь во весь рот. Он схватил Кевина за руку и потащил за собой по песчаной дорожке, меж рядами благоухающих розовых кустов.

— Ты так и не сказал, какую награду хочешь, но не думай, что я забыл. Сегодня я наконец вручу тебе нечто, достойное героя.

Как будто защищать Филипа не его прямой долг. Да для чего он вообще нужен, коли не для этого?

— Оставь, мы дрались вместе, — попробовал он возразить. — Плечом к плечу. Без тебя я бы погиб.

За лабиринтом роз открывалась лужайка, залитая летним солнцем, изумрудная в ярких лучах. И круглая беседка, сплетенная из каменного кружева. Внутри алел отрез шелка, скрывавший что-то узкое и длинное, что лежало на столе. Очертания предмета подсказали Кевину, какая награда его ждала, и сердце застучало быстрее.

— Офелия — моя сестра, не твоя. Было бы странно, если бы ты благодарил меня за ее спасение. Да мне ничего от тебя и не нужно, кроме вечной верности и слепого повиновения.

Не проблема.

Когда Филип сдернул ткань жестом фокусника, позолота на ножнах заискрилась, поймав свет. Друг торжественно протянул их Кевину, замеревшему у входа, рукоятью вперед. Длинной, такой, что можно держать как одной, так и двумя руками.

Кевин сомкнул пальцы на прохладном металле и потянул на себя, выпуская на волю клинок. У него перехватило дух, едва лишь на солнце блеснули первые дюймы узорчатого металла.