Отвечать не хотелось, а молчать он не смел. — Ну, этого тоже пока еще не было… — Кевин покосился на друга, — Гвенуар — не какая-нибудь вертихвостка, — прибавил он, словно оправдываясь, — поэтому…
Губы Филипа задрожали, он даже прикусил нижнюю, но, в конце концов, не выдержал. — Чем же вы занимались… — выжал он из себя между приступами хохота. — Все… это… время… Вы же два часа там проторчали, нет?
— Говорили о поэзии… о книгах, о мире… обо всем.
— Все это очень хорошо, — Филип немного взял себя в руки, хотя глаза по-прежнему смеялись. — Замечательно, на самом деле, но в промежутках между беседами о поэзии должно иметь место то, что вдохновляет поэтов, тебе не кажется? Одно с другим идет отлично, как вино с сыром.
Отсмеявшись, он сошел с дорожки и уселся на заросшее мхом надгробие, закинув ногу на ногу так непринужденно, словно то был диван в одной из дворцовых гостиных. Похоже, предстояла лекция.
— Послушай, женщины не любят слишком застенчивых ухажеров. Может, умудренная жизнью дама и нашла бы твою скромность прелестной, но Гвен — девушка неопытная и тихая, не будет же она сама кидаться тебе на шею! Ты должен проявить инициативу, она этого ждет, поверь мне.
Кевин стоял перед другом, сложив руки на груди и слегка опустив голову, в надежде, что тень от полей шляпы скрывает смущение на лице. Чувствуя себя так, словно его вызвали отвечать урок перед профессором. Вот только к занятиям в Академии Кевин был готов всегда, а дела любовные казались худшей абракадаброй, чем самые запутанные тексты на слярве.
— Думаю, она понимает, что я отношусь к ней с уважением. Конечно, это прозвучало натянуто и помпезно.
Филип закатил глаза к небу. — О Боги, я тоже отношусь к ней с уважением! Все к ней так относятся, даже Дениза. Гвен интересно другое — мечтаешь ли ты о ней долгими одинокими вечерами, снится ли она тебе по ночам. А людей, которые ее уважают, в ее жизни хватает. Слушай, скромный поклонник — это неплохо, и как прием тоже работает. Была у меня одна неприступная замужняя… ладно, неважно. Но не тогда, когда вы остаетесь наедине раз в две недели. Надо как-то двигаться вперед, иначе через день после первого поцелуя тебе придется ехать поступать в полк.
В его словах имелся смысл. Но Кевин еще сам не был ни в чем уверен, а тут… При одной мысли о чем-то серьезнее, чем беседа, казалось, что под ногами разверзается темная бездна. — Ох, Кевин, Кевин… — Филип покачал головой. — Ты поздно начинаешь, дорогой мой. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Подумай сам — разве она согласилась бы на повторное свидание, если бы не хотела, чтобы ты к ней прикоснулся? О книгах она может и с подружками поболтать! Скорее Гвен обидится, коли ты продолжишь сидеть рядом с нею, как истукан.
Наверно, он прав… И все же Кевин не мог представить, что кто-то будет рад его поцелуям. Ему казалось, на месте Гвен он скорее согласился бы целоваться с крысой. — Если она позволяет мне видеться с ней, это не значит, что она готова на все. Есть ведь и серьезные девушки, которые не позволяют с собой вольностей…
— Наверное, есть, — Филип дернул плечом. — Хорошо, что в столицу их не завозят. Послушай, я тебе не предлагаю сразу хватать ее в охапку. Так, конечно, не надо. Возьми ее за руку, для начала, словно случайно. Садись поближе, склоняйся к ней, когда вы разглядываете ваши драгоценные книжки. Говори о ней, о себе, а не только о дохлых поэтах… — Он покачал головой, словно все еще не мог поверить в такую глупость. — Читай ей любовные сонеты по памяти, и при этом пялься на Гвен так, будто у нее на лбу написана подсказка. Я говорю вещи очевидные, но от тебя-то, друг мой, всего можно ожидать. Ну а дальше — поцелуй. Долгий взгляд в глаза… Медленно наклоняешься ближе. Может, по щеке проведешь пальцами, вот эдак. Если все хорошо, то она, скорее всего, прикроет глаза. И — вперед, целовать. Даже если Гвен поведет себя, как зануда, и сделает вид, что оскорбилась, — поверь, коли ты ей нравишься, она тебя простит. Ну вот, с таким даже ты должен справиться, правда?
Кевину казалось — пройти голым по площади Принцев было б менее унизительно, чем испробовать все это. Филипу легко говорить, — когда он смотрит на девушек, они должны таять, как воск на солнце. У Филипа-то глаза были красивые — большие, черные, с ресницами, под которыми можно прятаться от дождя. Наверняка он умел заворожить девиц взглядом, подобно тем магам далекого востока, что силой взора усмиряли диких зверей, а людей превращали в безвольные марионетки.
Глаза Кевина смотрели на него из зеркала в лавке цирюльника каждый раз, когда ему сбривали щетину, — серые, угрюмые, злые. Такой взгляд, пожалуй, мог заставить кого-то слабонервного обмочиться, а вот для дел любовных не годился никак.
Он вздохнул, и этот невольный вздох снова развеселил друга. Что ж, пусть его. Кевин и правда был смешон, разыгрывая из себя дамского угодника — роль, на которую не годится. Так и сказал.
