Блаженны алчущие полностью

Филип уже оправился от удивления и нацепил свою самую любезно-непринужденную улыбку. — Ну что вы, это для меня честь познакомиться с одним из храбрецов, что помогали отцу одерживать победу за победой. Кстати, мои волосы вьются сами, — добавил он невозмутимо. Дернул себя за темный локон, тут же спружинивший назад. — Куафер их только укладывает.

Пьянчуга шумно сглотнул, с опаской вглядываясь в лицо молодого Картмора. Но Филип продолжал улыбаться, и он, успокоившись, осклабился в ответ. Из вонючей пещеры рта торчали гнилые пеньки зубов. — Мой поклон вашему батюшке, великий человек, великий полководец! И вашему дяде — я же служил под ним. Мой молокосос, небось, не заикался даже.

Филип протянул пьянчуге руку для пожатия, и тот почти со страхом уставился на белую, в пене кружева, кисть. Осторожно, словно она была отлита из стекла, взял в свою лапищу.

Кевина передернуло.

Все это не могло, не должно было происходить! Его худший кошмар обретал плоть прямо перед глазами. Вот оно — наказание за то, что устыдился родной матери.

— Благодарю… — бормотал пьяница, почти сразу разжав пальцы. — Ваш дядя мне как-то кивнул, как сейчас помню. Жаркое тогда было дельце, при Ардатру. Вы бы видели меня тогда-то… Все говорили, что из меня выйдет толк.

Кевин дернул Филипа за рукав. — Пойдем! Пьянчуга услышал, и страх его прорвался гневной вспышкой. — Чего ты лезешь! Мы с Его Милостью беседуем, не видишь что ли, наглый щенок!? Вашмилсть, ежели вы им недовольны, скажите, я его отколочу — я еще могу!

Он и стоял-то не без труда — слегка покачивался, будто земля под ногами ходила ходуном. Вот он, истинный позор их семьи: пьяница, ничтожество, трус, чья ядовитая кровь текла в жилах Кевина.

— Вы весьма любезны, но в этом нет необходимости, — ответил Филип со смехом. — Я им доволен, и очень. Ваш сын, могу вас порадовать, унаследовал вашу отвагу.

— Да ну, он еще щенок, пороху не нюхал. То есть… — пьянчуга сглотнул, сообразив, видно, что это можно отнести и к Филипу. Поспешно забормотал: — Вы слишком добры, Вашмилсть, слишком добры.

Как же от него разило! Сколько месяцев или лет не стирали одежду, что болталась на высоком, худом теле?

Из-под навеса раздался еще один голос, усталый, с хрипотцой: — Мальчик, твой отец не собирается раскошелиться на людей, которые проливали кровь на его войне? Пятнадцать лет в строю, и мне едва хватает на кусок хлеба и чашку пойла, чтобы раны меньше ныли.

Говоривший с трудом распрямился, шагнул на солнце, открывая взгляду лицо с ожогом, пустой от локтя рукав.

Две другие тени одобрительно заворчали.

Кевин скрипнул зубами. Мальчик. Как у них только наглости хватало?! Филип что здесь, чтобы отчитываться перед всяким сбродом?..

— Когда мы одержим окончательную победу и страна воспрянет после тяжелых испытаний, первое, что сделает мой отец, это улучшит жизнь наших героев. И это наша общая война, — На миг в словах Филипа зазвучала сталь.

— Окончательную победу, говоришь… — ветеран невесело фыркнул. — Раньше я отращу новую руку. Я заметил, на твой шелковый костюмчик и золотые кольца деньги у твоего отца находятся и сейчас. Что же, так уж устроен мир.

Бедный Филип, можно подумать, это его вина, что они не могут победить андаргийцев!

— А зачем тебе еще деньги, чтобы лакать больше пойла?! — От злости Кевина била дрожь.

Филип положил руку ему на плечо, безмолвно приказывая замолчать, но Кевин вывернулся и шагнул вперед. — Деньги нужны на солдат, которые еще на что-то годны!

Старый солдат смерил его тяжелым долгим взглядом. — Что ж, мальчик, надеюсь, им хватит денег нанять тебя.

— Да уж не сомневайся, развалина, когда я стану бесполезным калекой, мне хватит храбрости вскрыть себе горло. От хлама надо избавляться!

Сжав кулаки, он ожидал воплей, оскорблений, но ветеран только пожал плечами, сказал, "Что ж, посмотрим", и вернулся к выпивке.

У его папаши не было и столько мужества. — Не слушайте вы Берта, Вашмилсть, несет какой-то бред… — Он покосился назад. — Мы всем премного довольны! Хотя пара лишних монет, конечно, не помешала бы… — в мутных глазках появилась тупая хитрость пьянчуги. — Ох, не помешала бы. На лекарства для старых ран.

— Отец! — вырвалось у Кевина. Это было невыносимо.

Филип снял кошелек с пояса и отсчитал в жадно протянутую ладонь шесть серебряных полумесяцев. Этого хватило бы, чтоб утонуть в бочонке с джином. — Скромная дань уважения.

Пьянчуга уставился на монеты с благоговейным восторгом, словно на частички святых мощей. — Вот уж одолжили, Вашмилсть, прям и не сказать! Уж мы выпьем за ваше здоровье и за вашего батюшку!..

— Что ж, было… — начал прощаться Филип, делая шажок в сторону, но старик заковылял следом, затараторил: — Да погодите, посидите с нами, Вашмилсть! Выпейте с ребятами, а я вам такое расскажу, что своим ушам не поверите! Вы только представьте — поле усыпано мертвяками, я отбился от своих, и тут — два латных всадника, андаргийских "ангела"…