Кевин надеялся, что в этих словах есть доля искренности. Конечно, Картмор не мог не увидеть ни убожества их жизни, ни нищенского вида хозяйки дома. И все же мать Кевина сильно отличалась от соседок, простых баб, а в ее манере говорить и держать себя было нечто, вызывающее уважение. Так ему, по крайней мере, казалось.
— Но она у тебя, наверное, ужасно строгая? Признайся, — Филип несильно ткнул его в бок, — тебе ведь не раз доставалось розгами по рукам, а то и по другим местам? Или ты такой же идеальный сын, как ученик?
Кевин пожал плечами. — Бывало.
Случались у него — в далеком детстве — моменты упрямства, когда приедалась вечная зубрежка, и какой-то демон будто толкал испробовать мать на прочность. Но Реган Ксавери-Фешиа быстро нашла на него управу. Бить сына с должной суровостью ей было тяжело, спускать ему — не велел долг. Поэтому, когда Кевин плохо отвечал урок или не слушался, она стала наказывать себя самое, взяв трость в одну руку и лупцуя по другой — а уж к себе она всегда была беспощадна. Пока доставалось ему самому, Кевин еще терпел — из упрямства и гордости, но смотреть, как дерево снова и снова обрушивается на худое материнское предплечье, взбухающее красными полосами, оказалось невыносимо. Попытки ребяческого бунта закончились раз и навсегда.
— Тетя Вив говорила, что не позволит чужим людям бить ее племянников, поэтому наказывала нас сама. Хотя что я говорю — нас! — Филип закатил глаза. — Бэзил же у нас хрустальный, и стоит на него сильно дунуть, разлетится на сотни жалобно звякающих осколков. Впрочем, я на тетю не обижался — иногда даже нарочно что-то выкидывал, чтобы она ненадолго отвлеклась от своих книг, трав и колбочек. А когда начались занятия с дядюшкой, убедился, что то были, можно сказать, материнские ласки. Вот Бэзил на отца и дядю дуется до сих пор, но это ведь глупо!.. Важно не
Они уходили все дальше от дома, и на душе становилось легче. Кажется, визит, которого Кевин столь сильно боялся, прошел не так уж плохо. Филип вел себя с ним как обычно, и скоро забудет тягостные впечатления этого дня в водовороте ярких картин светской жизни.
Узкий проулок, влажный от испарений, выплюнул их на улицу пошире, шумную, полную лавок и кабаков. Впереди — высокая арка, за ней — Утроба, а там прямой дорогой к реке. Стремясь поживее вывести друга из трущобы, Кевин шел вперед быстро, почти не глядя по сторонам. Он потерял бдительность — а зря.
— Эй, ты!
Голос, от которого кишки свернулись в узел, а к горлу подкатила желчь. Жизнь снова поставила ему подножку, чтобы уронить лицом в вонючую грязь.
От шока Кевин остановился, и это стало его второй ошибкой. Потому что вслед за ним остановился Филип, и события начали разворачиваться с необратимостью страшного сна.
— Кого я вижу! Это же мой непочтительный сын! — Знакомый до тошноты сиплый басок звучал уже над самым ухом, в ноздри ударил запах старого пота и сивухи.
Кевин развернулся, сжимая кулаки. Его обожгла ненависть, горячая как лихорадка, и отвращение, как при виде той гнусной твари из канавы. Только на сей раз меч ему не поможет.
У стены кабака, в тени навеса, скорчились с кружками в руках темные фигуры. Но одна из них решилась выползти на свет Божий, омрачив ясный день своим непотребным видом. Щетина на подбородке, сине-красные прожилки на щеках, скула вздулась фингалом…
— Что, родного отца уже не узнаешь?! Ну еще бы! Что тебе до старого солдата, который стал калекой, сражаясь за свою страну! Мы же теперь важные господа, в а-ка-де-ми-ях учимся. Смотрит на меня так, будто не этот старый уд его породил! Такой же, как моя женка, та тоже считает, что писает розовой водой. Или стыдишься отца перед своим богатеньким дружком? — Узловатый палец указал на Филипа. — Вы посмотрите на этого, волосики завитые, рюшечки, ленточки, баба, да и только! А меч-то ты умеешь держать, щенок?
— Перед тобой Филип Картмор, сын Лорда-Защитника, — прошипел Кевин. Горло сдавливала ярость. — Думай, что говоришь.
Старый пьянчуга окаменел. Налитые кровью глазки долго моргали, пока слова сына пробивались сквозь сивушный туман. Потом в них появился страх.
— Мой лорд, какая честь! — Голова опустилась вниз, плечи сжались — он словно уменьшился ростом. — Не признал вас! — Рука дернулась вверх, сорвать отсутствующую шляпу. — Такая честь для меня и моего сопляка! — Пресмыкаясь, он стал еще отвратительнее, чем в гневе.
