Блаженны алчущие полностью

— Ранило!.. — Горечь кривила губы. — Мать говорит, он мог бы продолжать служить и после ранения. Но он… сломался. Оказался трусом, слабаком.

По стене, в которую упирался взгляд, бежала длинная трещина. Нет чтоб дому обвалиться прямо сейчас, похоронив Кевина под кирпичами! Но даже это было слишком большим везением для такого, как он.

— Теперь ты знаешь, на что похож мой отец.

— В каждом доме — свои темные углы, — туманно заметил Филип ему в утешение.

Будто этот баловень судьбы может его понять! Снова полыхнула злость. Дом Филипа — дворец, его мать — известная красавица, чью память до сих чтут в народе, отец и дядя — прославленные полководцы, выдающиеся мужи.

— Твой отец — великий человек… — начал он, наконец обернувшись.

— Да, великий человек, и все ждут, что я стану его преемником, встану вровень, возложив на плечи его ношу… — В голосе друга звучали незнакомые нотки. Кевин даже отважился на миг заглянуть ему в глаза — и не увидел в них ни презрения, ни осуждения.

— Но я-то — вполне заурядный молодой повеса. У тебя больше шансов покрыть имя Грассов славой, чем у меня — справиться с такой задачей. Я люблю и чту отца, но быть посредственностью с великими предками — не самое веселое, поверь.

— Ты что! — Кевин так удивился, что шагнул к другу, забыв о страхах. — Какая ты, к черту, посредственность! У тебя куча талантов. И вообще, ты человек незаурядный, это каждому видно! — Хотел бы он встретиться с тем, кто с этим поспорит!.. — И в Академии все ждут от тебя больших свершений…

Филип усмехнулся. — Ну так не дождутся! Да, я хорош собой, у меня есть обаяние, и неплохо подвешен язык. Я стану украшением любого салона, и распорядитель балов из меня бы вышел отличный. Но правитель страны… Ты, я думаю, справился б лучше, ты такой ответственный. Дядя точно был бы рад такому племяннику, — Он вздохнул не без юмора, пожал плечами. — Ну вот, мы опять говорим обо мне. А ведь сегодня я хотел узнать побольше о тебе.

— Ну да, узнал, — Кевин отступил назад. — Узнал, что я — сын ничтожества и труса.

Филип оставался спокоен. — Так или иначе, твой отец не раз проливал кровь за страну, — возразил он, — а мы — только на дуэлях и в стычках. Не нам судить его, пока на своей шкуре не узнаем, что такое настоящая битва, и не одна. Кто знает… Ведь это тот еще ад.

— Думаешь, я тоже струшу? Там?.. — Кевин напряженно вглядывался в лицо друга, пытаясь прочесть его истинные мысли. Ответ сейчас казался важнее всего на свете.

Но Филип только засмеялся. — Ты?! Не смеши! Ты, по-моему, вообще ничего не боишься — кроме танцев и девушек. За тебя я спокоен. А вот я… Даже не знаю, что меня больше пугает — сам первый бой, или то, что могу струсить и подвести отца. Разочаровывать тех, кто тебя любит, совсем не весело. Впрочем, — он хлопнул Кевина по плечу, — я уже говорил, что рядом с тобой чувствую себя храбрее, — В глазах заплясали лукавые искры. — ….Хотя бы потому, что быстрее бегаю, и если на нас снова нападет монстр, непременно этим воспользуюсь!

Он засмеялся над собственной шуткой, и Кевин с удивлением ощутил, как в ответ где-то в груди рождаются смешинки, поднимаясь наверх, словно пузырики в искристом вине. А со смехом — пьянящее облегчение, как после бурных слез.

— Ладно, пойдем отсюда, — Отсмеявшись, Филип хлопнул его по спине и развернулся. — Здесь пахнет, как под юбкой старой шлюхи.

Кевин поспешил следом.

Они шли по улице в тени толстобрюхих домов, из щелей меж ними тянуло сыростью. А окна вторых этажей будто плавились на солнце, и высоко над головами тянулась лента сини того оттенка и глубины, что по карману лишь самим Богам.

Ему все еще было стыдно перед другом, но то был иной стыд, не пригибавший к земле. Как жаль, что нельзя прямо сейчас вскочить на коней и пуститься вдвоем навстречу опасности! Надо сперва закончить треклятую Академию — но до этого осталось совсем немного.

Кевин потянул свой великолепный новый меч из ножен, вскинул к небесам, бросая им вызов. Острие клинка поймало золотой луч, и казалось, что на него опустилась звезда.

Он пойдет за этой путеводной звездой и либо покроет себя славой, либо умрет. Ради матери, ради себя, ради Гвен, даже ради отца, того, каким тот был когда-то. Но прежде всего — для него, своего единственного друга.

21/10/665

I.

Павлиньи перья в волосах, тончайшая туника на гибком теле, темные круги больших сосков просвечивают сквозь полупрозрачную ткань. Прекрасная одалиска налила в бокал пенящуюся жидкость, послала Фрэнку заученно-томный взгляд, и, не встретив отклика, прошествовала дальше, качая бедрами.

Слуга, молодой человек с обнаженным скульптурным торсом, блестевшим от масла, призывно посмотрел на него, проходя мимо. Голову слуги венчали золоченые оленьи рога.

Фрэнк пригубил морозно-зеленый напиток со вкусом мяты и моря. Ну и вечеринка! Он будто попал на какую-то оргию в духе древней Империи.