Казалось, Филип никогда не закончит с ними болтать. А потом он продолжил обход зала, обмениваясь шутками с мужчинами и отпуская комплименты женщинам, с одной из которых, вертлявой Селиной Как-ее-там, они едва не сожрали друг друга глазами. Жаль, это продлилось лишь пару мгновений, вне поля зрения Гвен.
Кевин постукивал по ножнам, пытаясь заглушить гулкое биение сердца. Будь у него хоть капля гордости, он уже развернулся бы и ушел. Черт подери, не затем же его сюда позвали, чтобы любоваться, как Филип танцует с Гвен?
Вес меча словно удерживал его на месте. Кевин погладил холодный металл яблока, ощутив ладонью привычные очертания рукояти. Этот меч уже казался продолжением руки.
Вдобавок, слишком многое поставлено на карту. У него есть долг, перед матерью, которая стольким пожертвовала ради него и возлагает такие надежды. Нельзя просто выбросить на ветер возможность, подобную этой.
Придется терпеливо ждать, пока до него снизойдут, выдерживая взгляды, словно вопрошающие, какого черта он торчит там, где ему никто не рад. Ничего не поделаешь, надо дать Картмору ощутить свою власть, потешить самолюбие. Присяга верности через унижение.
Как же все глупо и как выматывает! Неужто нельзя прямо сказать, что от него требуется! Назначить кару — например, отрезать себе палец, — и на этом покончить с дурацкой историей? Кстати, это идея! Филип впечатлился бы подобной демонстрацией преданности, у него-то кишка тонка такое проделать.
За бесплодными сомнениями он даже не заметил, как рядом оказался Филип. От Картмора веяло холодом. Что ж, неудивительно.
Кевин не успел собраться с мыслями — Филип прошел мимо, задев плащом, и жестом приказал следовать за собой.
Вслед за фигурой в черном и фиолетовом Кевин вышел из зала в галерею. Здесь не было никого, кроме статуй и двоих столь же безмолвных гвардейцев, несших пост у входа в комнаты.
Сквозь высокие окна в пустующий зал заглядывал темно-синий вечер. Кружевные тени оконных решеток казались сетью, брошенной на пол.
Они с Филипом прошли вглубь галереи, туда, где их никто не мог услышать.
Кевин хотел заговорить о Гвен, потребовать, чтобы Филип не вмешивал ее в ссоры между ними. Но сейчас заготовленная речь вылетела из головы. Главное — помириться, а когда они выяснят отношения, все остальное уладится само собой.
Кевин вытер вспотевшие вдруг ладони о штаны. Так он не волновался даже в ту жуткую и прекрасную ночь, когда они сражались с чудовищем и шайкой головорезов.
— Спасибо, что пригласил на вечер. — Сердце билось где-то в горле, во рту пересохло. Он не привык извиняться, еще меньше — говорить о том, что чувствует. Но оно того стоило. — Послушай, я… Если бы я мог выразить, как….
— Не утруждайся, — оборвал его ледяной голос. — И ты не понял — моя вина, полагаю. На вечер ты не приглашен. Тебя хотела видеть моя сестра. Она в библиотеке, я вызволил ее на часок из-под домашнего ареста. Возьми у нее подарок, поблагодари, и объясни, что больше не сможешь сюда приходить.
…Филип стоял перед ним, красивый, холеный, элегантный, любимец женщин и судьбы. В парче и шелках, на белых пальцах — драгоценные каменья, на губах — надменная полуусмешка. У них не было ничего общего, они даже к одному виду не принадлежали. Как Кевин мог думать, что они — друзья?
Он услышал свой голос, произносящий:
— А потом?
— Выход ты найти сумеешь.
— Что ты собираешься делать с Гвен?..
Филип ухмыльнулся краем рта. — Полагаю, все, что мне заблагорассудится.
Он начал разворачиваться на каблуках, готовясь уходить. Не особо соображая, что делает, Кевин схватил его за запястье.
Филип опустил взгляд на руку, осмелившуюся смять его рукав. В этом взгляде сквозило нечто, от чего пальцы Кевина разжались сами собой.
Брезгливо поджав губы, Филип отряхнул место, которого они коснулись. Три кратких резких движения, хуже трех пощечин.
После этого говорить было больше не о чем.
Он смотрел, как Филип удаляется назад, к музыке и свету, оставляя его одного во мраке. Стук сапог далеко разносился по пустынной галерее, отбивая ритм в похоронном марше его надежд.
Кевин не мог бы сказать, сколько времени так простоял, не двигаясь, не думая. Где-то внутри его умирали слова, которых он никогда не произнесет.
II.
24/10/665
Дни, последовавшие за смертью Франта, прошли довольно мирно. Ищейки уже не кидались на всех, как бешеные псы — жажду мести утолила кровь бандита. А если все еще осторожничали на улицах, так оно и к лучшему.
