— Не думай, что ты всех провела. Я сразу понял, ты знаешь больше, чем говоришь. — Встряхнуть бы хорошенько этот бутон, небось чего да вытряс бы. — Я приду тебя навестить, и тебе лучше быть поразговорчивее. А если попытаешься сбежать, из-под земли достанем и отправим прямиком в пыточную.
Девчонка словно не слышала, погруженная в свои мысли — или свои кошмары.
На перекрестке Кевину самому пришлось замедлить шаг. В этой части города он бывал редко, а потому засомневался, куда свернуть, чтобы выйти на улицу Усталых Странников и к этому треклятому приюту. И лучше удавился бы, чем спросил дорогу у прохожих.
— Нам туда, — сказала вдруг девчонка, вытягивая костлявую руку.
— Что, твои провидческие штучки? — хмыкнул Кевин, не веривший ей ни на грош.
Она удивленно заморгала. — Какие такие штучки?.. Просто нам туда.
Девчонка оказалась права, черт подери. Кевин вспомнил эту улицу, как только сделал новый поворот. Подходя к высокой каменной ограде, образовывавшей угол Странников с улицей Трех Лилий, он уже знал, что увидит над зубцами шестиугольную башенку и фигурные навершия труб и слуховых окон, усыпавших высокую крышу особняка.
Попасть внутрь можно было через мощные ворота или арку в стене, закрытую узорчатой решеткой. За металлическим кружевом угадывался внутренний двор — кусты в кадках, абрис фонтана.
Кевин тряханул створку решетки — закрыто. Взялся за кольцо, затыкавшее пасть железного уродца, и загремел им так, что девчонка поморщилась. Грохотать пришлось целую вечность — мертвецы на ближайшем кладбище, небось, уже начинали лезть из могил, куда многих из них Кевин отправил самолично, когда в глубине двора показалась сгорбленная фигура в чепце и фартуке. Старуха. В наступившей тишине стало слышно шарканье ног и звон связки ключей.
Наконец, старая ведьма дотащилась до ворот, но открывать не спешила. Злобные слезящиеся глазки карги зыркали на гостей с подозрением. — Слышь, ты, — проскрипела она, — сюда не пускают влисцов, собак и Ищеек! Иди себе восвояси.
По дороге Кевин успел переодеть плащ правильно — багровый цвет стыда был ему к лицу. — Это приют Священного Копытца?
— Вот не знает, куда стучит, а все равно стучит! Вестимо, он самый. Только нетути у нас места, можешь тащить свою девку туда, где нашел.
— Слушай, чучело, — рявкнул Кевин, без особой, впрочем, злобы. Таким старухам полагалось походить нравом на исчадия ада. Это к ним шло. — У меня письмо для твоей хозяйки от большого человека, и вы обе горько пожалеете, если она его не прочтет.
Старуха пожевала губами. — Для госпожи Бероэ?
Кевин глянул на летящие буквы, красивым почерком выведенные в верхнем правом углу сложенного листа. — Да, для этой самой.
— Давай его сюда, — Меж прутьев просунулась рука, костлявые пальцы готовы схватить письмо.
Кевин сграбастал тощее запястье, казавшееся хрупким, как птичья шея. — Открой дверь другой клешней, или я сломаю эту, — объяснил он.
— Ах ты, паскудник! — Старуха дернулась, но не тут-то было. — На по…
Прежде чем она успела набрать в грудь воздуха, он усилил хватку, и карга сморщилась от боли.
— Быть тебе под арестом… — прошипела она сквозь остатки зубов.
Кевин покосился на девчонку. Та наблюдала за происходящим с полным равнодушием. — Я — Ищейка. Мы сами всех арестовываем, а нас — никто.
Это показалось старухе достаточно убедительным, и она принялась ковыряться с ключами. Впрочем, дух ее не был сломлен. — Ну погоди, паршивец. Попробуй только стянуть тут чего — у мужа нашей госпожи большие связи!
— Я — Ищейка, — напомнил он старухе. — Наша работа — ловить тех, кто крадет, а не воровать самим.
Ответом ему стало выразительное "
Решетка скрипнула, открываясь. А потом пришлось плестись, приноравливаясь к шагу старой ведьмы, снова слушать шарканье подметок по камню.
Они прошли во внутренний двор, к бледному свету увядающего дня, расчертившему плиты под ногами тонкими тенями деревьев.
Старуха погрозила на прощанье когтистым пальцем: — Чтоб отсюда ни ногой! — И потирая то поясницу, то запястье, принялась карабкаться по лестнице, что вела со двора на портик, под сень нависавшего над ним второго этажа.
Грасс покосился на спутницу. Девчонка смотрела по сторонам без особого интереса, равнодушными пустыми глазами. Ей должно бы понравиться то, что она увидела: и ей, и местным воспитанницам повезло. Сиротки жили в настоящем особняке, пусть старомодном и не блещущем новизной отделки, — всяко получше той развалюхи, что делили с крысами дружки девчонки.
