— Красивое имя. Тебе придется жить в комнате с другими девочками, Лори, но у тебя будет своя кровать. А для начала мы тебя покормим, — Гвен протянула ей руку, ладонью вверх, и после недолгого колебания Лори взялась за нее своими тонкими, почти прозрачными пальцами. Взгляд карих глаз остановился на нем, и Кевин переступил с ноги на ногу, чертыхнувшись про себя.
— Вы сможете недолго меня подождать? Мне хотелось бы с вами поговорить.
Не о чем им было говорить. И все же пришлось кивнуть в знак согласия.
Гвен полуобняла девчонку за плечи — та не сопротивлялась, и даже будто прижалась к ней немного, и они начали подниматься вместе по лестнице, оставив Кевина молча проклинать Филипа, Гвен, и самого себя.
Кто может быть нелепее и смешнее, чем отвергнутый ухажер? Неужели мало ему унижений, чтобы разыгрывать перед Гвен столь жалкую роль?
Но Гвен… Она могла бы не приходить сюда, не давать объяснений, ведь их не связывали никакие клятвы, ни даже поцелуй. И все же стояла перед ним, терзая пальцами белый платок.
— Господин Грасс… Я не знаю, что сказать… — На ее лице были написаны вина, стыд, сочувствие, говорившие сами за себя. А хуже всего то, что сквозь них робко проглядывало счастье.
— Не говорите ничего. Я все вижу, — Кевин замолк, пытаясь подобрать слова.
Как же хотелось вылезти из своей кожи и убежать!.. Но долг приковал его к месту. Это из-за него Гвен оказалась в опасности, и он обязан ее предупредить.
— Представляю, что вы должны тогда думать обо мне, — Cловно не в силах встретиться с ним взглядом, она все смотрела на чертов платок.
— Только лучшее, — ответил Кевин, не задумываясь.
Да, было бы проще, если бы он мог презирать ее. Они не виделись десять дней, а она уже забыла о нем. Но как мог Кевин винить ее в том, что предпочла Филипа, — ведь у нее есть глаза, есть уши!.. А он даже ни разу не обнял ее…
— Я никогда не могла представить… — лепетала она. — Я хочу сказать… Разве я имею право играть вашими чувствами?.. Не пойму, что творится у меня в голове. Я должна…
Она пыталась как можно мягче дать ему понять, что между ними все кончено. Как будто в этом была необходимость! Ничего и не начиналось.
— Вам нет нужды мне что-то объяснять, — поторопился он сказать прежде, чем ситуация стала еще унизительнее и глупее. — Можете не опасаться, у меня нет намерения вам докучать. Вы вольны поступать так, как считаете нужным. Но я не могу не предупредить вас.
Кевин замолк, кусая губы. Все, что ни скажи, прозвучит как наветы неудачливого соперника. Он опять изображал дурака, даже если Гвен слишком добра, чтобы дать это понять.
— Я знаю Филипа и Денизу. Эти двое никогда не расстанутся, как бы ни издевались друг над другом. И он… он никогда вас не полюбит. Он вообще не может любить никого, кроме самого себя, — Как Кевин раньше этого не видел? Горечь сводила рот. — В лучшем случае вы будете игрушкой… Которую выбросят, как только надоест.
— Я ни о чем и не мечтаю… — Бледные щеки порозовели. — Я просто…
Просто не могла устоять, когда герой ее наивных фантазий вдруг обратил против нее все свое обаяние. Когда знаешь, о чем человек мечтает, знаешь, куда вонзить нож.
Сколько раз Кевин наблюдал, как Филип играет в свои игры — вот только на сей раз сердце, которое небрежно уронят на камни, будет настоящим, из плоти и крови, а не из золотой пыли, капризов и набивной тафты.
— Вы должны думать, что во мне говорит обида… Злоба.
— Нет. — Она качнула головой. — Я никогда так про вас не подумаю.
— Я лишь хотел сказать, чтобы вы были осторожны. Вот и все. Прощайте. Остаюсь вашим почтительным слугой.
Гвен, наконец, заставила себя посмотреть на него — никогда ее глаза не казались такими огромными и темными. Но Кевин уже отвесил ей поклон, и, развернувшись, зашагал прочь — не слишком поспешно, с высоко поднятой головой.
Прежде чем толкнуть дверь, возвращаясь к шуму и свету, он превратил лицо в бесстрастную маску. Те, кто хотел посмеяться над ним последний раз, будут разочарованы.
Он только не знал, что произойдет, если вдруг наткнется на Филипа. Одно лишнее слово, и… Но навстречу попался лишь Полли.
