Прежде чем кто-либо успел открыть рот, заговорил Филип. — Это исключительно моя идея и моя вина, — Он хорошо владел собой — отвратительно хорошо, по мнению Фрэнка. — Правда, мне и теперь кажется, что мысль была недурна — позвать отца одного из наших друзей, дабы он рассказал нам о походной жизни. Кто же мог подумать, что этот несчастный, его сын, осмелится на столь безумную выходку — поднять руку на собственного родителя! Думаю, он просто лишился рассудка.
Берот смерил Филипа взглядом, лишенным нежности, но ничего ему не ответил. — Разберитесь с этим! — бросил Радайлу. Прижав ко рту пухлую руку, тот в немом ужасе взирал на два тела, украсившие собою каменный пол.
— Отец… — Гидеон шагнул вперед, непривычно робкий. — Как вы думаете, быть может, вы могли бы…
Что он хотел сказать, в Академии так никогда и не узнали. Не удостоив сына внимания, Сивил Берот запахнулся в свой темный плащ и удалился с видом человека, которому нанесли жестокое личное оскорбление. Эхо долго еще доносило до них гневный стук его сапог.
— Что же скажет Его милость лорд Картмор, когда узнает… — пробормотал Радайл, когда вышел, наконец, из оцепенения. — Такой скандал!.. Филип, надеюсь, вы не забудете объяснить отцу, что моей вины тут нет, ни малейшей!
Повинуясь его указаниям, перемежаемым громкими вздохами и жалостным хмыканьем, слуги подняли Кевина за руки-за ноги и уволокли из зала. Фрэнк пошел за ними, помочь.
В итоге, единственным его поступком за весь день, принесшим хоть какую-то пользу, оказался момент, когда он придержал ноги Грасса, пока того затаскивали в каморку привратника. Эта комнатушка, темная, без окон, стала на время Кевину камерой.
Фрэнк не помнил, как доплелся назад.
Атмосфера в зале напоминала похоронную. Все говорили торжественным шепотом, как в присутствии покойника: и ученики, сбившиеся в группы, и преподаватели, что, окружив Радайла, засыпали его советами.
Фрэнка передернуло при виде алых подтеков на полу. То была не просто кровь, а кровь отца, пролитая сыном, — святотатство, какого не прощают боги.
То, что произошло сегодня, походило на сюжет древней трагедии или мрачной легенды, у которой не могло быть хорошего конца. Но если трагедия, даже с безнадежным финалом, возвышала душу и учила мудрости, в этой истории намешалось слишком много уродливого, превращая ее в угрюмый, беспощадный фарс.
Отец Кевина Грасса не лежал хладным трупом с кинжалом в груди — его вытащили из зала стонущего, окровавленного, но живого. И если в мифах и легендах героев губили боги или неподвластные разуму силы Рока, то этой драмой управляла рука обычного человека, мелочного и злого.
Филип стоял в центре самой большой группы. Ученики поглядывали на своего предводителя, ожидая решающего вердикта, но Картмор хранил молчание.
Фрэнк даже не заметил, как подошел ближе, не в силах отвести глаз от фигуры в черном. Еще вчера ему казалось, что он знает этого человека, еще недавно он с гордостью мог назвать его своим другом.
Филип встретил взгляд Фрэнка прямо, не опустил гордо поднятой головы. Что бы им ни двигало, он не раскаивался в своем поступке. Но и довольным не казался, о нет. Для человека, окруженного со всех сторон приятелями, он выглядел сейчас чертовски одиноким.
Из груди рвался вопрос:
I.
26/10/665
Взад-вперед, взад-вперед у ворот Красного Дома… Кевин снова поджидал Филипа, как когда-то нетерпеливо ждал его на крыльце Академии, чтобы вместе пойти на занятия. Тогда, миллион лет назад, он предвкушал, что вот-вот услышит новую шутку или забавный случай из жизни двора, а может, и получит приглашение в гости. И заранее невольно улыбался.
Предвкушение, которое охватило его сейчас, было другого рода.
…Первым делом на опознание тела пригнали обитателей Дома Алхимика. Двоих — самого Гвиллима Данеона и человечка с искривленной шеей по имени Жаннис. Данеон держался со спокойным достоинством Познающего, Жаннис — волновался, косился по сторонам, то и дело смахивая пот со лба. Но оба, не колеблясь, признали в покойнике Тристана, а в остатках его одежды — ту самую, что была на нем в день исчезновения.
Потом Ищейки отправили гонца во дворец — письмо Кевин составлял сам. Ситуацию обрисовал в самых общих чертах, не желая портить сюрприз… Попросил Филипа приехать, как только сможет. В конце концов, Картмор проявлял особый интерес к этому делу, не так ли?
С курьером пришел положительный ответ из дворца. Теперь Кевин месил сапогами уличную грязь на тот случай, если Картмор в кои-то веки решит следовать своему слову, — не хотелось, чтобы его перехватили.
Неподалеку ошивался Нюхач, он же Поэт, готовясь вилять хвостом перед Картмором в надежде на пару монет. А может, мечтает, что его сделают придворным поэтом — с такого станется.
