Юродство как институт сложилось на Руси одновременно с самодержавием, и это не случайное совпадение. Видимо, “похабы” воспринимались обществом, помимо прочего, как форма божественного контроля за властью. Тесные, пусть и двусмысленные, отношения русских юродивых со светскими властителями – отличительная черта “похабов” в сравнении с их византийскими предшественниками1. Уже Исидор Ростовский ходит в княжьи палаты, уже Лаврентий Калужский живет приживалом при местном князе. Но пика своего эти отношения достигают в царствование Ивана Грозного. Официальная церковь на Соборе 1547 года признала местночтимыми святыми Максима Московского и Прокопия с Иоанном Устюжских2. Признание юродивых за образец для подражания – это явный парадокс, и однако именно такого подражания требует от благочестивого мирянина “Домострой”, сковывающий своего читателя по рукам и ногам тысячами пут и ограничений: “Подражаимъ… и поревнуем… уродивым Христа ради… како въ житии семъ скорьбми пострадаша Христа ради… наготою и мразомъ, и солнечнымъ жжениемъ, поруганиемъ и оплеваниемъ, и всякими укоризнами”3.
Странная дружба-вражда царя с “похабами” – апогей “похабства” на Руси. В ней сошлись две в каком-то смысле сродные друг другу силы. Если считать юродствованием максимальное самоуничижение, таящее под собой величайшую гордыню, то нельзя себе представить более характерного носителя этой гремучей смеси, чем Иван Васильевич. Здесь допустимо говорить о “юродствовании” в том бытовом смысле, в котором русский язык употребляет этот термин теперь4. Например, свое послание монахам Кирилло-Белозерского монастыря Грозный начинает так:
Увы мне, грешному, горе мне, окаянному, ох мне скверному! Кто есмь аз на таковую высоту дерзати?.. Ино подобает вам, нашим государям, и нас заблудших… просвещати. А мне, псу смердящему, кому учити и чему наказати?.. Сам всегда в пианстве, в блуде, в прелюбодействе, в скверне, во убийстве… кому мне, нечистому и скверному душегубцу, учителю быти?5
Но после этих и многих других покаянных слов голос царя меняется, слезливые интонации постепенно исчезают, уступая место яростным обличениям и проклятиям в адрес монахов, не проявивших должной строгости к заточенным в их обители опальным боярам. Легче всего было бы объявить процитированные слова Ивана простым сарказмом. Однако реальность не столь однозначна! Царь признает, что он и в самом деле грешен, но это не только не принижает властителя, но, наоборот, доказывает его надчеловеческие свойства, возносящие царя выше земных норм и законов6.
Именно такое “уничижение паче гордости” практиковал Грозный и в политике. Вот, например, как поступил царь с конюшим Иваном Федоровым. Он велел боярину облечься в царские одежды и сесть на трон, а сам обнажил голову, преклонил колени и сказал: “Ты имеешь то, что искал, – чтобы занять мое место. Вот ты ныне великий князь, радуйся теперь и наслаждайся владычеством”, – после чего убил боярина, а труп велел бросить в выгребную яму7. Допустим, Федорова царь подозревал в заговоре – но вот татарского царевича Симеона Бекбулатовича он посадил на собственный трон, не имея в виду выявить его тайные помыслы. Тогда зачем же он это сделал? Зачем писал татарину челобитные, словно настоящему царю, подписываясь “Иванец Васильев”? В каком-то смысле это была типичная “юродская провокация”: “глаголи были в людях, что
Анализируя зловещие буффонады Ивана, Ю. Лотман и Б. Успенский так объясняют этот феномен:
Грозный полагал, что как благочестивые миряне не могут судить о поступках юродивого и должны верить, что за его беснованием скрывается святость, не имея возможности сделать такой вывод на основании каких-либо рациональных заключений, так и подданные должны покоряться его божественной власти независимо от характера его поступков…10
