Так же, как у юродивого, у Ивана никогда нельзя было понять, веселится он или гневается, шутит или угрожает. Однако, в отличие от агиографического персонажа, Грозный был реальным человеком, и применительно к нему допустимо говорить о психологии. Иван хотел доказать себе, что власть – не условное человеческое установление, что царь – не тот, кто в данный момент восседает на троне. Он считал, что его царственность – вещь абсолютная, запредельная, не зависящая от такой бирюльки, как шапка Мономаха, что она пойдет за ним куда угодно. Грозный дерзко экспериментировал с собственной царственностью, подобно тому как юродивый (если также представить его себе в качестве психологического типа) своими кощунствами исследует пределы Божьей милости к себе. Впрочем, и царь позволял себе кощунствовать: например, на свадьбе племянницы Грозный велел гостям плясать под напев псалма святого Афанасия, да и сам пустился в пляс с молодыми монахами, отбивая такт ударами жезла по их головам11. Весь уклад опричного двора Ивана в Александровой слободе был пропитан духом кощунства12. Этим подчеркивался запредельный характер его власти.
Общество в каком-то глубинном смысле соглашалось с таким “позиционированием” царя. В одном из фольклорных преданий Иван был избран на царство следующим образом: “по совету одного юродивого” в воротах Кремля поставили пудовую свечу и решили, что при появлении “истинного” царя она сама собою загорится. Некий начальник отправляется в Москву в надежде на трон и обещает своему кучеру Ивану, что если станет царем, то произведет его в “генералы”; в ответ кучер обещает, если сам станет царем, повесить своего хозяина. Надо ли объяснять, что именно при появлении кучера чудесным образом загорелась свеча и новоявленный царь Иван приказал немедленно казнить “генерала”, за что получил от восхищенного народа прозвание Грозный13.
Недаром в этой легенде инициатором странного метода избирать царя является юродивый: подобно тому как нет способа угадать в городском сумасшедшем святого, так невозможно и рациональными методами распознать в простом кучере богоизбранного властителя. В народном сознании именно “похаб” венчает Ивана на царство, и запредельные страдания, которые обрушивает на страну грозный царь, суть неизбежное следствие этого запредельного избрания.
Иван IV глубоко почитал “похабов”: согласно легендам, явно им самим вдохновленным, такие великие события, как рождение царя и взятие им Казани14, были якобы предсказаны именно юродивыми. Похоже, что Грозный лично пропагандировал культ единственного к его времени столичного “похаба” Максима: “образ Максим исповедник уродивый” (то есть, видимо, икона Нагоходца, смешанного со святым VII века Максимом Исповедником) был лично преподнесен царем Старицкому монастырю15. Царь считал, что Полоцк ему помог взять Исидор Ростовский16. Видимо, Грозный считал юродство статусом, в каком-то отношении равным царскому. В составленной под его патронажем “Книге степенной царского родословия” в похвале потомкам князя Владимира вдруг появляется следующий пассаж:
Инии же богомудростным приворением яко уроди вмеиишася Христовы ради любви в нищетне образе и бездомовни изволища быти, и много трудно странствовавше и спасошася, тех же бесчисленнаго благородия неисчетная имена, иже написана суть на небесех, на земли же память их с похвалами пребывает во веки17.
Кого из потомков Владимира сочли юродивыми в Москве XVI века – можно лишь догадываться. Итак, общество признавало сверхчеловеческий статус царя, но в то же время выдвигало против него равную по запредельности фигуру – юродивого. Кстати, в той же Степенной книге взятие Иваном Грозным Казани предсказано тамошним юродивым, который “нача напрасно вопити и непрестанно глаголати: не жити зде татаром, но руским людям”18.
Присмотримся повнимательнее к самому знаменитому эпизоду из истории русского “похабства” – встрече Грозного с Николой Псковским19. Это тот удобный и редчайший случай, когда можно подробно проследить, как складывалась легенда о “похабе” с начала и до конца. Зимой 1570 года Иван Васильевич учинил чудовищный погром Новгорода и Пскова. Вот как описывает события во Пскове немецкий участник этого похода Генрих Штаден:
