И на том погребении Божие милосердие сотворилося: было знамение с небеси великий гром страшен и молния со огнем, во храмех… образы попалило, а громом страшным побило много бесчисленно народа, ризничего… во олтари… до смерти убило, да диякона Пимина Покровского замертво же вон вынесли и едва его на ветре откачали, а попа Ивана… подняло выше церковных дверей и опустило его на землю и был без языка полтора часы и едва от немощи своея оздравил… И в те поры… в церквах и около церкви бесчисленное множество народа молниею попалиша и громом побиша, а иных оглушиша, а у иных руки и ноги поотшибоша, у мужей, жен и у детей118.
В другом тексте сказано: “И люди многи во церкви и во олтаре пожгоша и побиша, иныи же восташа, а инии оумроша и их погребоша”119.
Описанному здесь посмертному буйству придумано какое-то объяснение (мол, ослушались Иоаннова завета не хоронить его ранее трех дней), но, во-первых, в одном из вариантов “Чудес” автор честно признается, что не понимает их смысла120, во-вторых, ростовскому Иоанну даже такая рационализация не нужна, а в-третьих, автор другого извода легенды о Большом Колпаке прямо ссылается на юродскую традицию:
Се внезапу бысть знамение с небеси страшно и ужасно над самым царствующим градом, яко же при чюдном Прокопии юродивом над градом Устюгом… и многие люди… побиени быша и умроша, царь же, патриарх и все людие убояшася и устрашишася зело121.
Аналогия с Прокопием Устюжским весьма приблизительна – в житии последнего говорится, что он как раз отвел от города “каменную тучу”, так что “не уби громом и камением ни от человек, ни от скот”122. Ссылка на Прокопия указывает не на похожий случай, а на глубинное сродство: всякий “похаб” связан с грозными природными явлениями, такова его “юродская” суть (ср. ниже, с. 222). Разумеется, эти природные катаклизмы уже не имеют ни малейшего отношения к унаследованным от Византии литературным мотивам, а являются прорывом грозных языческих начал в ту “прореху”, которую являло собою юродство как разрешенная церковью форма смысловой амбивалентности.
Впрочем, не во всяком даже раннем юродивом обязательно проявляется мифологическая основа. В XVI веке, когда “похабство” становится модным подвизанием, его начинают приписывать святым, которые ни по каким критериям вроде бы для этого не подходят. Самый яркий пример – Лаврентий Калужский. Он скончался в 1512 году, однако сказание о его чудесах возникло лишь во второй половине XVII века. Как честно признается автор одного из списков, “колико же бе святый поживе и в кое лето скончася, не известно, аще и было каково писание… Но нам о том испытовати несть полезно, но точию верити подобает, яко святый поживе Богу угодно”123.
Наличие культа засвидетельствовано якобы уже в 1568 году, грамотой самого Ивана Грозного (впрочем, несохранившейся), однако житие так никогда и не было написано, а единственный прижизненный поступок, внесенный в “Чудеса”, отнюдь не характеризует святого как “похаба”: когда калужский князь Симеон Иванович отбивал нападение татар, находившийся в его доме Лаврентий “вънезапу возопий гласом велиим, рече: “Дайте мне мою секиру”… Блаженный же отиде, иде же бе юродстуя и малу секиру с собою носяше… Святый Лаврентий Христа ради юродивый вънезапу обретеся на насаде у великого князя, укрепляше его”124. В помянной книге князей Хитровых, хранившейся в Лютиковском Троицком монастыре, “чудотворец Лаврентий” фигурировал среди членов этого рода125. Ничего другого мы о жизни святого не узнаем126.
