Блаженные похабы полностью

Как-то Франциск предложил своему другу Руффино отправиться с проповедью в город Асцези, но тот отказывался, говоря: “Я простец и неуч (sono simplici e idiota)”. Рассердившись, Франциск повторил приказание, но добавил к нему еще одно: проповедовать надо голым, в одной набедренной повязке. Именно в таком виде и явился Руффино в церковь. Люди смеялись, говорили, что францисканцы рехнулись от покаяния (costoro fanno tanta penitenzia, che diventano stolti e furi di sé). Между тем Франциск, испытывая угрызения совести, сам пришел в ту же церковь голым и встал рядом с Руффино. Прихожане восчувствовали к их подвигу, и они удалились восвояси, показав всем, “как полезно презирать мир (dispregiare il mondo)”⁴⁹. Впоследствии также ходил голым по городу и вызывал насмешки как безумец (fuori del senno) другой францисканец – Гинепр⁵⁰. Все это напоминает юродство лишь весьма поверхностно. Во-первых, Франциск страдает, представляя себе, что над Руффино смеются, “словно над сумасшедшим (come uno pazzo)”, а настоящего юродивого это обстоятельство могло бы лишь порадовать. Во-вторых, францисканцы не были “людьми ниоткуда”, и их экстравагантный поступок воспринимался окружающими как закономерное продолжение предыдущей аскезы, то есть как изначально знаковое поведение – в отношении их не было того элемента сомнения (святой или безумец?), без которого немыслимо юродство. В-третьих, сам характер религиозной атмосферы на латинском Западе делал “игру” более приемлемой: “Юродство” Франциска заслужило ему прозвание “скомороха Господня”, непредставимое для восточной набожности”⁵¹.

Но все же главное отличие францисканца от юродивого – в социальной активности. Пусть в конце жизни сам Франциск и ужаснулся той формализации, которой его последователи подвергли правила созданной им общины, – никуда не уйти от того факта, что именно он основал орден францисканцев. Юродивый же по определению не может ничего создать в сфере социального.

После Франциска в Центральной Италии возникает своего рода традиция “юродствования”. Ближе всех подошел к юродству Джакопоне да Тоди (1230–1306)⁵². Сперва он творил безобразия в собственном доме, заставляя родных краснеть за себя⁵³, а потом, уйдя в 1278 году в монастырь, продолжал в том же духе. Приведем один пример его провокации: он специально держал в своей келье кусок мяса, пока тот не стал гнить, испуская чудовищное зловоние. Когда источник запаха нашли, разъяренные монахи засунули Джакопоне в уборную, крича, что если он любит вонь, то его место там. Святой же испытывал счастье от претерпеваемых унижений⁵⁴. Тут все один к одному напоминает ранневизантийские юродские жития⁵⁵. И все же есть одно важнейшее отличие! Эта эскапада, как сказано в легенде, была предпринята Джакопоне для того, чтобы избавиться от греховного желания поесть мяса. Таким образом, и здесь святой юродствует от сознания своего несовершенства⁵⁶ – в Византии же, повторим еще раз, все было как раз наоборот.

Неподалеку от Тоди, в городке Фолиньо, вскоре после Джакопоне также помешался и облачился в рубище другой отпрыск богатых родителей, Пьетро Криши⁵⁷ (ок. 1243–1323). “Все считали его словно безумным (ab omnibus quasi fatuus putaretur)”⁵⁸, а Дьявол, явившись к Пьетро, предложил ему отказаться от своей аскезы на том основании, что “ты обвиняешься, и заслуженно, в сумасбродстве (fatuus (et merito)… appellaris)”⁵⁹. Однако ни о каких агрессивных проявлениях житие святого (от которого, впрочем, сохранилась лишь малая часть) не сообщает, живописуя только его нищенство и странничество; тем не менее церковная инквизиция заинтересовалась экстравагантным аскетом и обвинила его в ереси; святой, дважды подвергнутый допросам, сумел доказать свою невиновность⁶⁰.

Казалось бы, довольно близко подошел к тому, что мы в данной работе понимаем под юродством, итальянский святой (BHL, 4384–4386) Джованни Коломбини⁶¹ (1300–1367). Он был из богатой и знатной семьи города Сиена. Перескажем житие этого святого чуть подробнее, чтобы дать представление обо всем этом феномене итальянской агиографии. “Будучи выше всего преходящего, он протянул руку к вещам странным и необычным (fortia et insolita), которые подсказывал ему действовавший внутри него Дух”⁶².

Он нанялся работать на кухню того самого дворца, где когда-то все ему кланялись. Вместо гордого коня, на котором он, бывало, гарцевал по городу, Коломбини одолжил у друга осла и,